Страница 2 из 3
— Эй, земляк. Открывай глазки. Поговорить надо.
Но лысый был не готов к беседе. Он только стонал, его сознание, оглушенное чудовищным ударом, болталось где-то в глубине, не находя выхода к ясности. Глаза закатывались, ноги судорожно подергивались.
Гном понаблюдал за этим секунд десять, его первоначальный интерес сменился холодной оценкой. Он вздохнул, раздражённо хмыкнул и встал.
— Ждать, пока очухается, — нет времени. И не очухается он, наверное, толком. Переборщил я… хоть и не специально.
Он вытащил свой нож, уже вытертый, но на лезвии всё ещё виднелся тёмный след. Без лишних слов, одним быстрым движением, Гном наклонился и вонзил клинок в горло стонущему. Стон оборвался, перейдя в короткий, булькающий хрип. Тело дёрнулось в последней судороге и затихло.
Гном вытер нож, на этот раз о штанину лысого, и вложил его в ножны. Потом он выпрямился, окинул взглядом тупик, пихнул ногой труп Борка и брезгливо сморщился.
— Тащи его за ноги.
Сам же подхватил тело подмышки и потянул к дальнему углу, где в асфальте зиял темный провал полузаваленного люка. Я, собираясь силами, ухватился за сапоги. Борк был невероятно тяжелым, инертным, он словно не хотел покидать это место. Мы волокли его, спотыкаясь о кирпичи.
Люк действительно был почти завален обломками, но отверстия хватало. Гном без церемоний столкнул туда Борка. Раздался глухой, мягкий удар, а потом всплеск.
— Давай следующего, — бросил он, не глядя на меня.
Мы повторили процедуру со «злым», а затем вернулись за лысым. Когда последнее тело исчезло в темноте, мне показалось будто и не было тут недавно никакой схватки. Только три широких, влажных борозды на пыльном бетоне вели к люку.
Гном затер ногой следы, разбросав поверх обломки шифера и кирпичей.
— Сойдет, — пробормотал он. — Кто их тут искать будет…
Он подошел к месту, где осталась кровь, и стал засыпать их песком и пылью, сгребая подошвами. Я молча последовал его примеру.
— Хватит, — сказал Гном, осматривая результат. Следы были грубо заметены, но для беглого взгляда сгодилось. — Пошли пиво пить.
Я замер, не веря своим ушам. У меня руки еще тряслись, в ноздрях стоял едкий запах крови, а он говорит о пиве.
— Пиво? — тупо переспросил я.
Гном остановился, повернулся ко мне.
— Пиво, — безразлично согласился он.
— Нам же бежать надо?
Он шагнул ко мне, и его низкий, глухой голос прозвучал тихо, но с такой железной уверенностью, что мой собственный запал начал гаснуть.
— Куда? В поля?
Я промолчал.
— Здесь — хоть какая-то крыша над головой. А там… — Он мотнул головой куда-то в сторону завалов. — Там ничего. Только смерть под разными соусами.
— Но нас же видели! — выдохнул я, чувствуя, как логика Гнома начинает, словно холодная вода, гасить панический огонь внутри.
— Видели, — кивнул Гном. — И что? Мы были в пивной. Там, — он ткнул пальцем в сторону базара, — полным-полно свидетелей, что мы просто пили и ушли. А эти трое… эти трое пошли куда-то сами. Может, с кем-то ещё встретились. Может, у них свои дела были. Пока никто не нашел их, мы — чистые. А значит, можем не опасаться.
Он помолчал, давая мне это переварить. Да, мир не перевернулся. Для этого города три пропавших бандита — не новость, а статистика.
— Страх — плохой советчик, пацан, — добавил Гном уже немного мягче. — Он заставляет бежать туда, где страшнее. Сейчас самое умное — сделать вид, что ничего не было. Идти и пить свое пиво. Как ни в чем не бывало. Понял?
Я глотнул воздух, кивнул. Понял. Не смирился, но понял. Его железная логика снова оказывалась единственно верной в этом беспощадном мире. Сбежать — значит признать вину.
— Понял, — хрипло сказал я.
— Ну и хорошо, — буркнул Гном. — Руки в карманы. Иди как пьяный, уставший и всем недовольный. Как и все тут.
Он поправил рюкзак, стряхнул пыль с плеч и двинулся обратно к шуму и жизни базара. Я, глубоко вздохнув, поплелся за ним, засовывая в карманы дрожащие, испачканные и порезанные руки.
Пройдя в окружную, мы вышли из-за угла, с ходу вплетаясь в людской поток. Я шел, уставившись в спину Гному, стараясь ни на что не смотреть. Но избежать этого было невозможно.
Проходили как раз мимо той, «рабской» части рынка. И тут движение замедлилось, образовалась кучка зевак. Из центра доносились глухие удары и придушенные стоны. Охранники, двое здоровенных, с дубинками в руках, методично обрабатывали кого-то, лежащего в пыли.
Гном, шедший впереди, замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, встав на цыпочки, чтобы заглянуть поверх плечей окружающих. Я невольно последовал его примеру.
Били раба. Он был старым. Очень старым. Его спина, худая и покрытая синяками и кровоподтеками, сгорбилась под ударами. Он уже почти не сопротивлялся, только вздрагивал всем телом при каждом новом хрустящем ударе дубинкой по ребрам. Руки его, тонкие и жилистые, слабо пытались прикрыть голову, но сил не хватало. Седая, грязная борода колыхалась в такт его прерывистому, хриплому дыханию.
Толпа вокруг гудела одобрительно или просто наблюдала с тупым любопытством. Кто-то смеялся. Для них это было развлечение, часть пейзажа. Для меня же — еще один гвоздь в крышку того гроба, куда медленно, но верно уходила моя прежняя человечность.
И тут я заметил, что Гном не просто смотрит. Он всматривается. Его прищуренные глаза скользили не по охранникам, а по избиваемому старику, изучая его черты, его искаженное болью лицо. Он стоял неподвижно, и в его позе не было ни жалости, ни отвращения — только холодный, аналитический интерес. Так смотрят на редкую, незнакомую деталь в механизме.
Один из охранников, заметив, что старик почти не двигается, плюнул на него, брезгливо вытер дубинку о штанину и махнул рукой:
— Хватит. Тащите его в клетку, пусть оклемается.
Двое других, поменьше ростом, волоком потащили старика прочь, оставляя на пыльной земле толстый след. Толпа, лишившись зрелища, начала расходиться.
Гном еще несколько секунд смотрел вслед уносимому телу, потом обернулся ко мне. Его лицо было непроницаемым.
— Идем, — только и сказал он, но в его голосе я уловил какую-то новую, незнакомую нотку. Не торопливость, а озадаченность.
— Ты его… знаешь? — рискнул я спросить, едва поравнявшись с ним.
Гном бросил на меня быстрый взгляд.
— Вроде.., — ответил он после паузы. — вроде видал где-то. Давно. Надо будет вспомнить где. Мозги сейчас, после всего… как вареные.
Он провел рукой по лицу, и в этом жесте впервые за весь день я увидел усталость. Но это мимолетное впечатление тут же исчезло, сменившись привычной собранностью.
Мы снова двинулись к темной двери с кривой надписью «Пиво».
Но, увы, все столики были заняты.
Гном, даже не пытаясь найти свободное место, протолкался к стойке. Огромный бармен узнал его — или просто запомнил как недавнего клиента — и, встретившись взглядом, уже тянулся к кранам. Гном поднял два пальца, бросил на стойку пару патронов. Обмен состоялся без слов. Он взял две полные кружки, передал одну мне, и мы, не задерживаясь, вывалились обратно на улицу.
Здесь, на примятой земле перед входом, уже образовался импровизированный «летний зал». Люди сидели прямо на камнях, на обломках плит, на перевернутых ящиках. Кто-то прислонился к стене, кто-то — к колесу брошенной телеги. Мы нашли свободный кусок стены поодаль, в тени ржавого навеса, и пристроились там. Гном сполз по стене, усевшись на землю, и сделал длинный глоток. Я последовал его примеру. Прохладное стекло обожгло порезанные ладони, но на этот раз вкус пива показался мне почти приятным.
Мы сидели, уставясь в свои кружки, впитывая уличный гул. Обрывки фраз скользили мимо сознания, как мусор по воде после дождя: «…паёк урезали…», «…слышал, у Шныря новый поставщик…», «…да брось ты, она тебе жизнь сожрёт…».
Я уже начал клевать носом, убаюканный усталостью и хмельной тяжестью, когда Гном вдруг вздрогнул. Не сильно, но я почувствовал. А повернув голову, увидел, как его лицо, до этого расслабленное и усталое, резко изменилось.
Он не крикнул. Он выдохнул это слово с такой силой, что оно прозвучало громче любого крика, вырвавшись сквозь стиснутые зубы: