Страница 94 из 114
Глава 26: Пропаганда и рынок
Утро было сыроватым. Ветер с Волги тянулся по пустым улицам Ярославля, оставляя липкий холод на щиколотках. Анна Николаевна шла к Дому культуры, кутаясь в шерстяной платок. На ней было потёртое платье и свитер, в котором она почти срослась за последние месяцы.
Дом культуры стоял как нечто вечное — фасад облез, но лозунг над входом сохранялся в первозданной ярости: «Коммунизм — это Советская власть плюс электрификация всей страны!»
Анна прошла внутрь, приложив комсомольское удостоверение к груди.
— Проходите, — устало сказал дежурный, пролистывая список. — Товарищ Коваленко, верно? Вы теперь у нас за юридическим отделом.
— Временно, — ответила она.
В зале было холодно. Воняло сыростью, пылью и дешёвым табаком. Лампы под потолком мерцали жёлтым светом. Ряды деревянных стульев скрипели, когда кто-то двигался.
Анна села в самом конце. Перед ней — портрет Ленина, чёрно-белый экран и зрители, одетые кто в фуфайку, кто в тёплый платок, будто не лето, а ранняя весна.
На экране шёл фильм. Тракторы. Комбайны. Рабочие, машущие флажками. Колхозницы, собирающие яблоки, как будто им платят не трудодни, а доллары.
Громкоговоритель скрипел, как дверной косяк:
— …таким образом, социалистическое соревнование между Ярославским и Костромским тракторными заводами показало, что…
Анна поджала губы.
«Тут аплодируют тракторам, а я должна кивать».
Справа от неё сидела женщина с натруженными руками, пахнущая хозяйственным мылом. Та хлопала по сигналу — два удара после каждого лозунга.
Анна похлопала тоже. Один раз. Другой. Ровно, тихо.
Ведущий — мужчина в сером костюме с усталым лицом и шершавым голосом — встал у сцены.
— Товарищи! Следующее собрание состоится третьего числа. Просьба без уважительной причины не отсутствовать.
Анна скользнула взглядом по залу. Кто-то зевнул, кто-то покуривал украдкой.
Но один мужчина выделялся.
В сером пальто, сидел у двери, не хлопал, не смотрел на экран. Его взгляд будто изучал зал. И когда он встретился с её глазами, Анна ощутила, как холод от стула проходит по позвоночнику.
«Он тот, что стоял у дома. Значит, за мной следят».
Она плотнее прижала к себе сумку. Внутри — книга «Ленинский комсомол». В обложке — её заметки по делу Красавина, вклеенные схемы допросов, имена тех, кого можно было вытащить.
Экран мигнул. Лица рабочих сменились кадрами с детьми — «будущим Родины». Анна сжала челюсть.
«На фоне этих детей я защищала Кравцова. Выбрала деньги. Уверенность. Преступника».
Потом — мелькание титров. Музыка. Площадь, салют, Сталин ещё на фото с Лениным.
Аплодисменты. Сухие, однообразные.
Анна встала одновременно со всеми.
— Коваленко, — прозвучал голос сзади. — Вы теперь у нас активист.
— Формально.
— У нас всё формально. Только формальность разная.
Он не улыбался. И не угрожал. Просто констатировал.
— Конечно. Буду приходить.
Она вышла в коридор, не оглядываясь. У входа тот же мужчина в сером уже говорил с кем-то из работников. Она услышала:
— Адвокатша? Недавно. Из Москвы. Странная. Говорят, у неё дела — как под копирку. Все выигрывает.
Анна спустилась по ступенькам.
Возле крыльца на старом гвозде висело объявление: «Просьба жильцам коммунальных квартир беречь воду. Подача будет ограничена с 18:00 до 21:00».
Она хмыкнула.
«Значит, придётся ещё и дежурства у ванной расписывать. А в Москве в это время я ходила в душ после заседания».
По дороге обратно Анна ни разу не оглянулась, хотя чувствовала: за ней идут взгляды.
В руке она сжимала край сумки.
«Я ещё здесь. Я всё ещё держу темп. И если надо хлопать тракторам — буду хлопать».
Вечер сползал на улицы Ярославля тяжёлой, серой пеленой. В окно общей кухни пробивался редкий свет от уличного фонаря, мигающего так, будто даже он устал от жизни в коммуналке. Печь в углу потрескивала лениво — будто делала одолжение. Запах сырости с примесью варёной рыбы въедался в волосы и платки, в одежду, в сам воздух.
Анна стояла у раковины в валенках и вишнёвом свитере, стараясь поворачивать кран как можно осторожнее. Вода текла тонкой, жалобной струйкой. Она подставила ладонь, намочила, отдёрнула. Потом осторожно провела по тарелке, на которой остались следы перловки и рыбы.
«Тут каждый литр — как сокровище».
Рядом заскрипел стул. Григорий — плотный рабочий лет сорока с вечно раздражённым лицом — отпил глоток чая из жестяной кружки и буркнул, не отрывая взгляда от газеты:
— Товарищ Коваленко, вы часом не забыли, что вода у нас не казённая?
Анна не обернулась, но плечи её напряглись.
— Я экономлю. Только руки сполоснуть.
— Ага, экономит она, — ворчал Григорий. — Вчера Нина сказала — вода у раковины текла, пока вы не пришли её закрыть. А у нас по часам подача. Не барская квартира, чтоб себе позволять.
— Я поняла. Больше не повторится.
— Лучше бы сразу поняли. А то потом все страдаем. Я уж не говорю, что трубы текут. Всё на нас — мужиков.
Соседка Нина, в пёстром халате и с повязкой на голове, резала лук. Повернув голову, вставила:
— У нас график есть. На стене висит. Утром — три ведра. Вечером — одно. В тазике мойте.
Анна кивнула, опуская взгляд. Лук щипал глаза, но не от запаха.
«В 2005 я могла часами стоять под душем. Теперь — как в пустыне. Только песка не хватает».
Клавдия, сухощавая пенсионерка с глазами-сверлящими буравчиками, не отрываясь от «Правды», пробурчала:
— У нас тут не Москва. Тут вода через раз, а потом ищи её у чёрта на куличках.
Анна обернулась, протянула руку к стоящей у стены сумке — тканевой, с выцветшей надписью о Ленинском комсомоле. Проверила — на месте. Внутри заметки, завернутые в обложку книги.
«Если кто заглянет — увидит только лозунги. Но если найдёт схемы допросов — конец».
С улицы донёсся голос громкоговорителя:
— …обязанность каждого гражданина — беречь ресурсы Родины! Вода — это жизнь!
Анна невольно усмехнулась.
— Прямо лозунг на кран можно повесить.
— Что вы сказали? — Настороженно спросил Григорий.
— Я согласна, — ответила она быстро. — Вода — это жизнь. Буду беречь.
— Вот и умничка.
Тишина снова нависла. Печь треснула огоньком. Лук шипел на доске. Вода больше не текла.
Анна села на край табуретки, достала носовой платок, вытерла пальцы.
— Клавдия Васильевна, а где у нас график на ванную?
— У двери висит. Только очередь уже на два дня вперёд.
— Я подстроюсь.
— Вот и подстраивайтесь. А то у нас один адвокат тут жил, так воду слил, а потом жаловался, что глицерина не хватает.
Нина хмыкнула:
— Тот, с третьего этажа? Он ещё кастрюлю под ванну подставлял, чтоб два раза не платить.
Анна молчала.
«Хоть бы ванну раз в неделю. Хоть бы тазик — и то по записи. А в Москве я спорила о юриспруденции, а не делила ведро».
Григорий поднялся, отнёс кружку в раковину, сполоснул. Повернулся к ней, глядя в упор:
— Мы тут все привыкли по-товарищески. Без выпендрёжа.
— Я постараюсь.