Страница 72 из 114
– Это не так. Просто вы, Коваленко, умеете… работать. А я, – он усмехнулся. – Всего лишь подписываю бумажки.
– Да бросьте. Подписываете вы очень вовремя.
Они замолчали. Радио зашипело, объявляя «очередную победу ярославского завода № 47 в социалистическом соревновании». Михаил отпил из стакана, морщась.
– Здесь… – он помедлил. – Здесь вы под наблюдением. Вы знаете?
Анна кивнула.
– Я видела его. Мужчина в сером. За мной с рынка до кинотеатра. Даже здесь мелькал в окне.
– Значит, не только мне показалось, – тихо сказал он. – Я пытался узнать. Пока ничего официального. Но вас изучают. Дело Кравцова слишком громкое.
– А дело о продуктах слишком… мелкое, – горько отозвалась она. – Но деньги не пахли.
Михаил молчал. Потом аккуратно поставил стакан на стол.
– Я понимаю. Иногда у нас нет хорошего выхода. Только нужный.
– Нужный — для кого?
– Для Артёма, – ответил он не сразу. – Для сына. Ему нужны живые, не героические люди.
Анна отвела взгляд. Голос в груди сел в ком.
– Я помню, вы говорили о нём. Он, наверное, гордится вами.
– Надеюсь, не узнает лишнего. – Михаил покачал головой. – А вы? У вас дети есть?
– Нет, – коротко сказала Анна. – Не получится.
Он посмотрел на неё пристально. Потом тихо добавил:
– Тогда давайте просто сядем и выпьем чай. Без протокола. Без лозунгов. Просто как двое замёрзших людей, которых это время подкинуло на один берег.
Анна чуть улыбнулась.
– Тогда не называйте меня товарищ Коваленко. Хотя бы в кафе.
– Хорошо. Просто Анна?
– Просто Коваленко.
Он засмеялся негромко. Первый настоящий смех за весь вечер. За окнами сгустились сумерки, а в кафе стало вдруг чуть теплее. Как будто пар от чая действительно начал согревать.
«Он судья, но его сердце открыто. Не к системе — ко мне».
За окном скользнула тень. Анна успела уловить знакомый силуэт. Серое пальто. Заиндевевший воротник.
Она напряглась. Михаил заметил.
– Не бойтесь. Я с вами.
– Боюсь не за себя, – шепнула она. – За то, что всё слишком... живое. А значит, хрупкое.
Он взял её руку. На секунду. Лишь тепло пальцев, сухих, осторожных.
Радио заиграло новый куплет, объявив «выступление хора пионеров Дома культуры». Но никто не слушал. В этот вечер у стола номер шесть пели по-другому. Тихо. Без слов.
Мартовская ночь дышала холодом сквозь бетонные стены. Воздух на улице был крепким, резким, как укол — мороз впивался в щёки, оставляя на коже тонкую ледяную плёнку. Фонарь у подъезда мигал, словно глаз сторожа: то ослепительно сверкал, то гас, оставляя тень у входа густой, как сгущёнка. Запах угля смешивался с сыростью и чем-то горелым, что тянулось из соседних труб.
Анна поднялась по ступеням, прижимая сумку к боку. Лицо в шарфе, дыхание — редкое, будто каждое вбирало не воздух, а ледяной пепел. Она чувствовала — за ней следят. Опять. Справа, у перил, мелькнул силуэт. Серое пальто. Заиндевевший воротник.
«Он снова здесь. Как клещ. Молчит, не приближается — просто фиксирует».
Рука машинально сжалась на ремешке сумки.
– Доброй ночи, Анна Николаевна, – раздался сбоку голос. Лидия, соседка с первого этажа, в пуховом платке, стояла в проёме. Её лицо освещал свет от кухни. – Опять поздно?
– Дела, – коротко бросила Анна и уже хотела зайти, но Лидия не отставала.
– Странные дела, – сказала она, чуть тише. – Сначала Кузнецов, потом та комиссия… Теперь вы с возвращениями.
Анна замерла.
– Что вы сказали?
– Ничего, – Лидия уже стушевалась. – Так… слухи. Я к вам не лезу. Только вы там… свет по ночам не держите. Оно ведь всем видно.
– Спасибо, – отозвалась Анна с натянутой вежливостью. – Учту.
Дверь захлопнулась. Щеколда щёлкнула. Комната встретила её сухим щелчком дров в печке. В воздухе стоял тёплый запах сосны и угля, но тепла было мало — ноги в валенках всё ещё не чувствовали пальцев.
Она развернулась, зашторила окно, задвинула штору плотнее. Потом включила маленькую настольную лампу с жёлтым абажуром. Свет упал на стол, заваленный старыми газетами, карандашами и серой папкой.
Анна поставила сумку на стул, расстегнула пальто и достала пачку заметок. Сверху — распечатанные выдержки из УПК РСФСР, ниже — её собственные тезисы по делу Кравцова. Всё это было опасно.
«Тут даже правду нужно прятать, как хлеб. Тут правда — не пища, а контрабанда».
Она опустилась на колени у стенки. Половица, третья от печки. Поддеть ножом. Скрип. Щель. Под ней — старая коробка из-под туфель, обёрнутая газетой «Правда».
Туда — заметки. Закрыть. Вернуть доску на место. Прижать.
Встала, сдула пыль с ладоней. Вернулась к столу, раскрыла газету. Лозунг на первой полосе: «Коллективизм — опора социалистического будущего». Рядом — фотография радостных трактористов.
«Смешно. Здесь коллективизм — это когда ты не задаёшь вопросы».
Она пролистала дальше. Между строк — формулировки, от которых в горле першило: «Классово чуждый элемент», «разложение правосознания», «буржуазная мораль».
– И это читает вся страна, – вслух пробормотала Анна.
Из-за стены послышался кашель, потом приглушённый голос:
– Тихо вы там, Коваленко. Люди спят.
– Уже сплю, – ответила она с раздражением, отодвигая газету.
У печки потрескивали дрова. Она натянула носки, завернулась в старую шаль и присела к лампе. В комнате было тихо, если не считать вечно шепчущихся стен.
Она подняла взгляд на окно. Там, в темноте, мигающий фонарь снова выхватил силуэт. Он стоял. Ждал. Не шевелился.
Анна прижалась к спинке стула.
«Я не боюсь. Я готова. Я всё ещё адвокат. Даже здесь».
И в этой ночной тишине, с паранойей, усталостью и треском дров, она вдруг ощутила странное спокойствие. Её заметки были спрятаны. Её слова — пока только в голове. Но даже в этом мире, полном лозунгов и шёпота, у неё оставалась мысль. И воля.
А значит — и шанс.