Страница 13 из 114
Она открыла её, проверила — часы с гравировкой были на месте, завёрнуты в носовой платок. Телефон лежал глубже, между парой советских книг.
«Если они вызовут участкового — всё. Один взгляд, и конец. Даже объяснять не придётся».
За стенкой снова заскрипели доски, кто-то чихнул, кашлянул, хлопнула дверь в ванной. Всё звучало ближе, чем хотелось.
Анна подошла к окну, приоткрыла форточку. Ночной воздух обдал лицо — прохладный, чистый, совсем другой, чем в коридоре.
«Один донос — и я в лагере. Даже без суда. Трое свидетелей скажут, что "подозрительная", и всё. В Москве я могла говорить, что думаю. Здесь — только молчать».
Она вернулась к столу, пересыпала гречку в жестяную банку из-под карамелек. Щёлкнула крышкой. Потом взяла блокнот и начала писать список, обрывочно, торопливо: «чай — обмен», «записка для Мишина — без фамилий», «Катя — гречка».
«Будешь тихой, будешь своей. Заговоришь — будешь чужой. А чужим здесь не выжить».
И всё же, несмотря на тьму в коридоре, несмотря на подозрительные взгляды, запах картошки из кухни, сквозняк из щелей и следящий взгляд Веры Павловны — в комнате было тепло. И пока всё ещё молчали.
Тусклая лампа над столом шипела, словно сопротивлялась самой идее света. Комната напоминала коробку — тесную, запертую, но на этот раз Анне казалось, что она сидит в зале суда, где каждое движение, каждое слово может стать уликой.
На столе лежала потрёпанная книга — «Ленин о праве», стандартный атрибут любой советской библиотеки, идеальная маскировка. Внутри, аккуратно вшитый между страницами, спрятался самиздатовский текст «Феникса-66». Анна раздвинула листы, прищурилась и прочла первую строчку: «Свобода начинается там, где заканчивается страх».
За окном темнота сползала с крыш, накрывая двор плотной ватой. Внизу кто-то громко чихнул, на лестнице поскрипывали шаги. Коридор жил своей жизнью: кто-то наливал воду в чайник, кто-то кашлял. Анна раз за разом сдерживала порыв закрыть книгу.
В тексте шло о деле Юрия Галанскова. О том, как он и его товарищи отказались молчать. Об арестах, допросах, этапах. Бумага была серая, отпечатки нечёткие, но с каждым абзацем ей казалось, что строки обжигают пальцы.
«И всё-таки они писали. Даже когда знали, что их читают уже не глаза — а глаза следователя. Писали. Говорили. Подписи ставили. А я — боюсь соседей с тетрадками».
Скрипнула половица в коридоре. Тень замерла у двери. Анна аккуратно захлопнула книгу, плотно прижав её ладонью. Несколько секунд — тишина. Потом короткий стук.
— Анна Николаевна? — Голос Веры Павловны, мягкий, будто ватный, но с металлической жилкой. — Вы что, до ночи читаете? Свет в окно, понимаете, яркий. Спать мешает.
Анна встала, прикрыв книгу тетрадкой, подошла к двери и приоткрыла на ладонь.
— Уже заканчиваю. Завтра дело, хотелось дочитать главу.
— Дело? — В голосе скользнула насмешка. — Вы же у нас вроде без работы пока. Или уже куда-то устроились?
— Консультации даю, — ответила Анна ровно. — По гражданским вопросам. Помогаю людям разбираться с бумагами. Без оплаты, пока что.
— Ну-ну, — кивнула Вера Павловна. — Главное, чтобы всё было по правилам. А то знаете, в наше время — шаг влево, шаг вправо... Сами понимаете.
— Конечно. Спасибо, что напомнили.
— Доброй ночи.
— Доброй.
Она закрыла дверь, прижалась к ней лбом. «Вот это сейчас было форменное “следим, но с улыбкой”. Отработано».
Книга уже лежала в ящике стола под парой номеров «Советской женщины» и старым блокнотом. Ключ повернулся в замке туго, с хрипом.
Анна вернулась к столу, сделала глоток остывшего чая и посмотрела на часы с гравировкой «Я.Г. 1968».
«Если Юрий знал, что его ждёт — и всё равно пошёл — я не имею права ныть. Просто думай, что делаешь. И не забудь, где находишься».
Она выключила лампу, и комната сразу стала прозрачной, как тень — снаружи фонарь освещал оконное стекло. Шаги Веры Павловны затихли в коридоре.
А самиздат в ящике, под прикрытием Ленина, ждал следующей ночи.