Охотница звёзд

Она подошла к полке. Тот самый биомеханический нарост, напоминающий корень, дрогнул при её приближении. Словно чувствовал. Словно ждал. Листья листвы вокруг ещё не распустились, но среди них — как глаз во тьме — мерцал цветок. Небольшой, не более ладони. Лепестки — влажные, почти прозрачные — пульсировали зелёно-синим светом, как дыхание в сне.

Озон ударил в нос. Он был чистым, как перед грозой. И одновременно — тёплым, как мамины руки в детстве. Хотя… нет. Не мама. Мама была лицом без имени. Всё, что было в прошлом — до экспедиции, до джунглей, до пирамиды — теперь отступало, теряло черты. Оставался только отец. Его руки. Его смех. Его амулет.

Она потянулась к цветку, не дыша. Тот не отпрянул. Не закрылся. Наоборот — будто бы раскрылся шире. Один из лепестков коснулся её пальцев, оставив прохладный след, будто дотронулся не цветок, а память.

— Это… подарок? — Прошептала она.

Молчание. Только гул. И — лёгкое движение воздуха, как ответ. Позади, у входа, Лир’Сан стояла, не двигаясь. Её броня отливала мягким зелёным. Она не подошла, не вторглась — просто присутствовала. Но этого было достаточно. Голографический импульс проскользнул между ними, коснувшись виска Нины, как дуновение.

Образ: она — Нина — стоит среди звёзд. Одинока, но не изолирована. Вокруг неё — свет. И среди него — три силуэта. Один — высокий, с копьём. Второй — с тонкими чертами и маской. Третий — с вытянутой ладонью. Принятие.

Нина отшатнулась. Цветок закачался. Она прижала амулет к груди, как щит.

— Я не знаю, что это значит, — тихо проговорила она. — Это не… Это не может быть просто символ.

Лир’Сан не ответила. Но её маска мигнула синим. Жест — раскрытые ладони, обращённые вниз. Ни агрессии. Ни давления. Только — жест связи.

Нина осторожно сорвала цветок. Его стебель был тёплым, как живая ткань. Сжимая его в руке, она вдруг ощутила, как внутри дрогнуло что-то хрупкое. Почти обидное. Как будто в ней снова зажглась надежда. И это её испугало.

— Я не часть вашего мира, — сказала она, глядя на Лир’Сан. — Я не могу быть одной из вас. Не могу… забыть, кем была.

— Это не о принадлежности, — шепнул голос интерфейса. — Это — о связи.

Нина опустила глаза. Цветок дрожал. Она медленно положила его в карман рюкзака, между шнуром датчика и свёрнутым бинтом. Как сокровище. Как опасность.

— Тогда пусть это будет… напоминанием. Не о вас. О себе. О том, кем я была. Кем я, может быть, ещё могу быть.

Она села на край ложа. Стены пульсировали чуть мягче. Гул сместился в более низкий тон, почти музыкальный. И впервые за долгое время она не чувствовала только страх. В ней появилась пустота. Чистая, безголосая. Но в ней уже не было крика.

В дневнике она написала: «Дар — не угроза. Но и не утешение. Это жест. Протянутый рукой. Принятие без обещаний. Я тронута. Но не готова. И всё же — уже не одна».

И в эту ночь, когда она уснёт, держась за амулет и слыша, как корабль дышит, — цветок в рюкзаке будет пульсировать в такт её сну.

Нина лежала на биомеханическом ложе, укрытая мягким теплом органической сетки, которая едва ощутимо подстраивалась под контуры её тела. Стены каюты дышали в унисон с её грудью — медленно, тяжело, словно весь корабль погружался вместе с ней в некое полусонное состояние, граничащее с медитацией. Гул становился не звуком, а присутствием — постоянным, терпеливым, неумолимым.

Запах цветка, всё ещё живого, всё ещё пульсирующего в рюкзаке у стены, наполнял воздух озоном и чем-то, что невозможно было назвать. Нина чувствовала, как его дыхание — если это можно было назвать дыханием — тоже синхронизируется с её пульсом. Она прижала амулет к груди. Он был тёплым. Он был её. Её прошлым, её точкой отсчёта. Она закрыла глаза.

И сон пришёл.

Она бежала по джунглям. Сквозь лианы и туман, сквозь хищные корни и мягкую подстилку из биомассы. На ней — броня. Тяжёлая, органическая, с пульсирующими глифами на груди. Шлем закрывал лицо, но она знала — под ним всё ещё она. Нина Ковалёва.

Слева — резкий всполох. Взмах клинка. Взрыв пыльцы. Впереди — Ксеноморф, огромный, блистающий. Она отскакивает, делает перекат — движение без страха, как будто рожденное в костях. Всё тело откликается, как будто оно знало эти движения всегда.

А потом — тишина. И фигура. Высокая, знакомая, стоящая в полумраке между деревьями. Его глаза — её глаза. Отец.

Он качает головой.

— Нина… — голос с хрипотцой, такой, каким он звучал у костра, в ту последнюю ночь, перед вылетом. — Не теряй себя.

Она делает шаг к нему. Он отступает. Лес исчезает. Остаётся только броня, амулет и пустота.

Нина проснулась, прерывисто дыша. Гул стен усилился — или это её сердце гудело в ушах? Её пульс, точно подчиняясь кораблю, бился в ритме его сердца.

Она села, обхватив колени. На стене мигнул интерфейс. Яр’Тан стоял у двери, не входя. Его маска светилась мягким зелёным, как сигнал, как молчаливый вопрос. Лир’Сан появилась за его плечом, передавая через тонкую нить образ звёзд — Нина среди них, неподвластная времени, но всё ещё собой.

— Я… — прошептала она. — Я всё ещё человек. Всё ещё я.

Она подошла к стене, коснулась пальцами одной из голограмм. Та расплылась, как отражение в воде, открывая новую спираль, новый путь. Цветок на полке мигнул, будто подтвердил.

— Ты слышишь? — Обратилась она к Яр’Тану. — Я не отказываюсь. Но я и не принимаю. Я ищу.

Он не ответил. Только лёгкий кивок — почти незаметный, но достаточный. Ответ в языке, который не нуждался в словах.

В дневнике она записала: «Я — не они. Но и не совсем та, что была. Где заканчивается человек, и начинается то, что рождается здесь? Что, если я — уже переход? Но если я помню… значит, ещё есть грань».

Амулет снова оказался в её руке. Она сжала его крепче, чем прежде. На этот раз — не из страха. А чтобы не забыть, что она всё ещё жива. Всё ещё помнит. Всё ещё чувствует боль. И значит — всё ещё способна выбирать.