Близнец

— Ты это... — она кивнула на грудь. — С ним говоришь?

— С кем?

— С воробьём своим. Я видела.

— Он был ранен. Я просто...

— Просто, — повторила она. — Ничего просто не бывает.

— Что вы...

— Не перебивай, — она подошла ближе. — У тебя метка есть.

— Какая метка?

— Вот тут, — она ткнула пальцем в его ладанку. — Тёплая ведь, да?

— Ну... да.

— Береги её, — сказала женщина. — Не снимай. Ни при ком.

— Это мама сказала.

— Мать знала. Значит, знала, — тихо сказала уборщица. — А если кто спросит — говори, что не помнишь, откуда.

— Почему?

— Потому что есть те, кто помнит за тебя. И такие — плохие.

Она перекрестилась и вернулась к ведру.

— А воробей? — спросил он.

— Пусть живёт, — сказала она, не оборачиваясь. — Если он к тебе пришёл — значит, не просто так.

Димитрий постоял, потом пошёл в спальню.

Он достал воробья, положил его на одеяло. Тот сидел тихо, моргал.

— Вот, — сказал он. — Теперь ты живёшь здесь.

Птица у него за пазухой едва заметно повернула голову, скребанула клювом по подкладке — слабый, несмелый жест, как осторожная просьба не отпускать.

Димитрий прошёл по коридору, будто по тонкому льду, и, не раздеваясь до конца, рухнул на свою кровать. Матрац скрипнул, пружины чуть подпрыгнули под ним. Он натянул одеяло до самого подбородка, прижимая ладонью воробья к тёплой груди, и выдохнул, позволяя теплу медленно растекаться по озябшему телу. Щёки ещё горели после мороза, а сердце стучало глухо, устало.

Где-то на груди, под застиранной рубашкой, на нитке снова отозвалась ладанка. Она неожиданно согрелась, будто кто-то невидимый прикоснулся к ней изнутри — тяжёлое, старое серебро почти жгло кожу. Димитрий невольно улыбнулся краешком губ, как улыбаются во сне, когда снится что-то родное.

Воробей — будто почувствовав перемену, перелив тепла, — вдруг зашевелился, осторожно, но решительно: крылышки подёрнулись, лапки скребанули по ткани, а потом он вдруг коротко, пронзительно пискнул, совсем как будто в ответ — не то на чужое прикосновение, не то просто чтобы объявить: я здесь, я жив.

— Спи, — сказал Димитрий. — Я тоже не знаю, что делать.

Он закрыл глаза, и где-то на грани сна ему показалось, что он снова слышит тот странный смех — звонкий, чужой, из другого мира.

И в этом звуке воробей тихо вздохнул — живой.