Близнец

— Да ничего, — быстро откликнулся Птица, почти подбрасывая ладанку обратно Димитрию за пазуху. — Игрались просто...

— Ещё раз такое — по шее получите оба, — буркнул воспитатель и пошёл дальше, каблуки застучали по полу, затихли где-то у двери.

Как только шаги исчезли, Птица наклонился ближе, дыхание у него было горячее, чуть нервное:

— Ты странный, понял? Вот просто... странный. Как будто не живой вообще.

— А ты — как все, — ответил Димитрий спокойно, без укола, будто говорил очевидное.

Птица хотел что-то добавить, даже приоткрыл рот, но передумал, только шумно вздохнул и полез обратно наверх, устраиваясь, как большой, ворочаясь, чтобы казаться смелее.

Димитрий остался лежать на боку, слушая, как по комнате снова растекается тишина — вязкая, ночная, из тех, что давит на грудь, будто кто-то сел рядом и не уходит. Был слышен только скрип кроватей, негромкое дыхание, иногда — кашель в дальнем углу.

Он коснулся ладанки под рубашкой. Мешочек был тёплым — но не от тела, не от ладони, а изнутри, словно хранил в себе кусочек чего-то живого, спрятанного для него одного. На миг ему даже показалось, что пальцы будто слегка пощипывает, как если бы он держал уголь, только не горячий, а какой-то необычный, тревожный.

Вдруг — короткий, почти режущий нос запах: тяжёлый, сладкий, чужой, как духи, которыми пахнут взрослые женщины в кино или на вокзале. Потом — смех, звонкий, совсем не детский, будто раздался где-то за стеной, и тотчас пропал.

Он вздрогнул, резко открыл глаза. Всё то же — комната, дети, бледный свет лампы, тени на стенах. Лампа чуть дрожала, будто её только что задели.

«Это сон, — подумал он. — Сон и всё».

Но сердце стучало быстро, в груди поднималась тревога, знакомая и глухая.

Он снова прижался щекой к ледяной, шероховатой стене, почувствовал, как вся дрожь уходит в этот холод. Сжал мешочек так, что костяшки побелели, упрямо, по-детски.

За стеной, где тянуло сквозняком, снова, будто издалека, прошёл тот самый смех, а за ним — шёпот, странный, протяжный, будто кто-то нежно звал его по имени.

— Дмитрий... — прошелестело в темноте, едва слышно, на самой грани воображения.

Он не понял, было ли это снаружи — или внутри его головы.

— Не так, — выдохнул он еле слышно, одними губами. — Я — Димитрий.

Но тьма не ответила. Только стены, как глубокие старые колодцы, загудели низко, глухо — не словами, а присутствием. Так шумит земля, если к ней прижаться ухом: не голосами, а чем-то древним, пульсирующим, как будто само здание слушает, но не отвечает.

Медленно, будто издалека, по проходу снова прошёл воспитатель. Его шаги глухо стучали по дощатому полу. Он бросил короткий взгляд на койку у стены, где Димитрий лежал, не моргая.

— Что, не спишь? — спросил хрипло, почти без интереса.

— Нет, — ответил мальчик, не поворачиваясь.

— Завтра всё равно вставать. Уроки, уборка, зарядка...

— Знаю, — тихо.

— Ну и ладно, — буркнул тот, помолчал ещё секунду, вздохнул и пошёл дальше. Где-то щёлкнул выключатель.

Лампа дрогнула и окончательно погасла. Осталась только тьма — густая, липкая, без света даже в углах.

Димитрий лежал неподвижно, не дыша слишком громко, будто боялся потревожить что-то, что уже не спит. Он слушал, как один за другим исчезают звуки: шаги воспитателя, шорох одеял, редкий кашель. Всё растворилось. Осталась только темнота и жжение — тонкое, настойчивое. Ладанка у груди будто стала горячей, пульсировала, как живое, будто в ней билось маленькое сердце.

И вдруг ему показалось — где-то, очень далеко, по ту сторону стены, где нет ни коек, ни холодных полов, кто-то смеётся. Тем же смехом. Звонким. Лёгким. Счастливым.

Смеётся и живёт другую жизнь — не в этом бараке, не среди серых лиц и мокрых стен, а в тёплом, ярком мире. Где никто не зовёт тебя чужим именем. Где ты не ждёшь всю ночь, прижав к груди кусочек земли, чтобы не забыть, кто ты есть.

Мир, к которому он не может прикоснуться. Мир, которого, быть может, никогда и не было — кроме как в его памяти.