Близнец

— Скоро, — выдохнула она, не решаясь заглянуть ему в глаза.

— Сегодня?

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, соскользнула с лица и растворилась в воздухе, оставив после себя только влажный блеск на ресницах.

— Не сегодня, — прошептала она, будто просила прощения. — Но ты... ты жди. Всегда жди, ладно?

Он опустил взгляд на мешочек, сжал его в руке, покрутил, будто в этих крошках земли и травах мог найти ответ. Потом снова посмотрел на неё, глаза спокойные, как у человека, который уже понял слишком много.

— А если не пройдёт... долго?

Она опустила голову, плечи поникли, как у старого, очень усталого человека.

— Тогда... ты всё равно помни. Помни всегда, — сказала тихо, едва слышно, будто каждое слово отдавалось болью.

Мальчик не стал спорить. Просто осторожно, как боялся ранить, дотронулся до её щеки. Пальцы у него были холодные, чуть дрожали.

— Не плачь, — тихо сказал он.

— Я не... — она попыталась отвернуться, но слёзы всё равно проступили, тяжёлые, горячие, оставили следы на коже. Она не стала больше ничего говорить.

Воспитательница стояла у окна, упрямо смотрела сквозь мутное стекло во двор, делая вид, что не видит и не слышит того, что творится за её спиной.

— Всё, Мария Ивановна, — прозвучало чуть жёстко, без участия. — Время.

Мать с трудом поднялась, будто за ночь постарела на десять лет. На мгновение она прижала сына к себе, слишком крепко, так что дыхание у него перехватило. Лицо уткнулось в её шерсть, пахнущую молоком и тревогой.

— Не отпускай, — выдохнула она, не совсем понятно — то ли про ладанку, то ли про воспоминание, то ли вообще про жизнь.

— Ты же сказала — скоро вернёшься, — спокойно ответил он. И это было как клятва, которую оба знали: никто не выполнит.

Она закрыла глаза, долго не открывала, а потом отпустила, шагнула в сторону двери. Остановилась, оглянулась: Димитрий стоял у стола, крепко сжимая мешочек в кулаке, не плакал, не всхлипывал — только смотрел ей вслед, прямо, не мигая, как взрослый, которому больше не страшно.

— Прощай, — сказала она совсем тихо.

— До скорого, — ответил он.

Она ушла. Дверь захлопнулась, и этот звук, тяжёлый, глухой, пронёсся по комнате, будто что-то оборвалось.

Воспитательница глубоко вздохнула, не глядя на мальчика, подошла к столу, начала собирать какие-то бумаги, осторожно, без лишних движений — как будто боялась, что любое слово сейчас сделает только хуже.

— Фамилия... — бормотала воспитательница, не отрывая глаз от бумаг. — Имя... так, Димитрий... или Дмитрий? Как правильно-то...

— Как мама сказала, — спокойно откликнулся мальчик, не поднимая головы.

— А мама ничего не сказала, — сухо заметила она, будто всё происходящее было делом не личным, а чисто бумажным, чернильным. — Значит, будет Дмитрий. Так проще для отчёта.

Он не стал спорить, просто замолчал, опустив глаза на стол. Тень от свечи легла на его лицо, резкая, длинная. Воспитательница поставила подпись, небрежно, будто торопилась закончить; пальцы её быстро провели по бумаге, выправляя сгиб. В этот момент свеча вдруг дрогнула, будто от сквозняка, пламя на миг вытянулось, вспыхнуло синим — и снова замерло.

Димитрий поднял взгляд, долго смотрел на тёмные, потускневшие иконы в углу, будто ища там ответ, поддержки — чего-то, чего уже не осталось. Потом перевёл взгляд на закрытую дверь. В кулаке лежала ладанка — теперь она стала тёплой, словно вобрала в себя всё тепло его руки.

Он подумал, не двигаясь, не дыша: «Она не вернётся».

Пальцы сжались сильнее — ногти впились в грубую ткань, так, что костяшки побелели, а маленький мешочек будто бы стал твёрже, тяжелее.