Страница 71 из 101
В этот момент в Феликсе всё как будто оборвалось, провалилось внутрь. Он быстро опустил взгляд, уставился на свои пальцы — длинные, не грубые, кожа на них ровная, под ногтями чисто, на фалангах — светлая полоска отражения от стального инструмента. Да, не те руки. Не 1938 год.
— Работа такая, — тихо, почти беззвучно, отозвался он. — Тут иначе нельзя.
Виктор кивнул — легко, будто соглашался не столько с Феликсом, сколько с собой.
— Вы правы, — отозвался он негромко, — времена меняются, доктор Серебрянский. И мы меняемся с ними.
В этой фразе Феликсу послышался какой-то странный оттенок — то ли намёк, то ли осторожная проверка. Слова будто насторожили весь кабинет, всё пространство вокруг: лампу, старую схему зуба на стене, стекло, на котором отражался тусклый день.
Он заставил себя вернуться к делу, натянув на лицо безразличие.
— Полощите рот этим настоем, трижды в день, — сказал он ровно, почти механически, — через неделю станет легче.
Виктор взял рецепт — пальцы у него дрожали чуть заметно, как дрожит снег, когда на него падает капля воды. Но он не спешил уйти, стоял у двери, поправлял шарф, всё так же изучающе глядя на Феликса, будто пытался разгадать задачу с подвохом.
— А вы знаете, — медленно начал он, — вашу вторую часть… я нигде не встречал. Ни в справочниках, ни в книгах. Вы сами её придумали?
Феликс будто окаменел, внутри всё стянулось тугим узлом. Он не сразу нашёлся, что ответить.
— Может быть, — выдавил он, опуская глаза, — не помню уже.
Виктор задумчиво кивнул, будто мысленно примерял это "может быть" к чему-то своему.
— Всё меняется, но ничто не исчезает… Красиво, — проговорил он, — почти философски.
Он улыбнулся, но улыбка была не ироничной, скорее осторожной, настороженно-интересующейся. Потом коротко кивнул, и вышел, закрыв за собой дверь медленно, с той тихой основательностью, с какой уходят люди, которым есть что обдумать.
Феликс остался стоять у стола, не двигаясь. За дверью глухо гремели шаги, кто-то кашлял, звякал металлом — обыденные, чужие звуки, от которых внезапно веяло пустотой. Всё было как всегда, и всё — будто впервые.
Он медленно сел на стул, сгорбился, уткнулся лбом в ладони. Кожа на висках была липкой, от пота и страха.
Внутри бежали обрывки мыслей: "Дурак… Автоматизм, привычка думать не здесь, не сейчас. Годы учёбы, эти латинские цитаты, этот тон… Всё против меня. Одно слово — и уже чужой, уже лишний".
Он поднял голову, уставился на стену, где в стекле отразился его силуэт — вытянутый, непривычный, не его, словно тень человека из другого времени, застрявшая между слоями воздуха. За спиной снег за окном мерцал, как на экране — белый, безмолвный, хрупкий, и в этом свете его лицо казалось совсем чужим, будто оно никогда не принадлежало ни этому кабинету, ни этой жизни.
Всё меняется, но ничто не исчезает.
Он прошептал это едва слышно, как заклинание для самого себя. И только теперь впервые подумал — а вдруг этот старик действительно понял больше, чем показал?