Страница 49 из 101
Феликс заметил, как Екатерина краем глаза всё поглядывает на дверь, словно ждёт повторного стука. Потом её взгляд скользнул к нему, задержался на лице, и она вдруг улыбнулась — осторожно, натянуто, но с какой-то тёплой усталостью.
— Вы скучные, товарищи, — сказала она, наклонившись вперёд, словно хотела разогнать тяжёлый воздух. — Феликс Антонович хоть слово доброе сказал про музыку.
— Да потому что он не жил тут, — отозвался чей-то голос из тёмного угла, ленивый, будто прошёл сквозь полусон.
— И то правда, — подхватил Витя, уже мягче. — У нас в коммуналке даже чай — подвиг.
Все засмеялись — смех был короткий, сдержанный, будто его кто-то держал за горло. Феликс улыбнулся вместе с ними, ощущая, что этот смех здесь — не от радости, а чтобы заглушить ту самую вязкую, чужую тишину, что снова начала просачиваться между словами.
Екатерина опустилась на стул рядом, привычным движением наполнила его чашку свежим чаем. Чай был крепкий, чуть терпкий, с лёгким запахом сена.
— А вы что, правда раньше по другим городам ездили? — спросила она, внимательно следя за его лицом.
— Приходилось, — ответил он, аккуратно отставляя чашку, чтобы не разлить.
— И много видели?
— Достаточно, — ответил Феликс и сразу почувствовал, как взгляд Вити вновь впивается в его лицо, ищет что-то, проверяет на прочность.
— Достаточно, — передразнил Витя, с кривой усмешкой. — Словно из газеты говорите.
— Хватит, — твёрдо оборвала Екатерина, голос её вдруг стал ледяным. — Витя, выйди, если тебе скучно.
— Ладно-ладно, — протянул он, неохотно поднимаясь со стула, — я только покурю.
Когда дверь за Витей мягко, почти неслышно закрылась, в комнате сразу стало просторнее, словно исчез целый слой напряжения. Екатерина чуть наклонилась к Феликсу, плечо её едва заметно дрогнуло, и голос прозвучал тише, почти на выдохе:
— Не обращайте внимания. Он просто… нервный.
— Бывает, — откликнулся Феликс, чувствуя, как слова цепляются за горло. — У всех сейчас нервы.
Она кивнула, взгляд её упал в чащу чашки, и в этом движении было что-то детское, почти беззащитное. Долгая тень от абажура пересекла её щёку, разделив лицо на свет и полумрак.
— Просто время такое, — прошептала Екатерина, сжав ладони в замок. — Вроде живёшь, а всё время как будто слушаешь, кто за стеной дышит.
Феликс хотел что-то сказать — пожалеть, согласиться, просто разомкнуть эту хрупкую паузу, — но в соседней комнате вдруг снова послышался глухой стук. На этот раз — одинокий, почти незаметный, будто кто-то уронил на пол спичку.
Екатерина сразу поднялась, движение её было коротким и решительным, как у человека, который больше не хочет ждать.
— Извините, я на минуту.
Она подошла к двери и, скользнув плечом в узкую щель, исчезла в коридоре, оставив за собой лёгкое движение воздуха и еле уловимый запах мыла.
Феликс остался сидеть один, слушая, как тишина становится гуще, плотнее, словно тяжёлая занавесь опустилась на плечи. Музыка продолжала звучать — но сейчас, когда её не с кем было разделить, она вдруг показалась чужой, слишком нарядной для этих стен и этого стола с простым сахаром.
Взгляд скользнул по скатерти — и задержался на том самом месте, где Екатерина спрятала листок: ткань была чуть приподнята, из-под неё выглядывал уголок серой бумаги, похожий на перо, выпавшее из гнезда.
«Шифр, — мелькнуло у него, как вспышка. — Или отчёт?».
Он уже тянулся к этому углу, готовый поддеть ногтем, когда из коридора донёсся голос Екатерины — спокойный, чуть глуховатый:
— Всё хорошо. Просто соседка воду пролила.
Она вернулась, быстро и уверенно, будто и не выходила, села на прежнее место, ровно пригладила юбку, снова стала частью этой странной, плотной атмосферы.
— Ну что, товарищи, — сказала Екатерина, будто нарочно чуть веселее, — сыграем ещё одну?
Кто-то кивнул, кто-то тихо вздохнул, отчего комната опять наполнилась еле заметным движением воздуха. Игла легла на пластинку, и музыка поплыла по комнате — мягкая, вязкая, с каким-то щемящим ощущением невозможного. В каждом аккорде, в каждом вибрато было что-то такое, чего не могло, не должно было быть в этой реальности.
Феликс смотрел на Екатерину — на лёгкие, почти незаметные движения её рук, на тонкие пальцы, скользящие по крышке граммофона, на усталый изгиб губ. В этой комнате, за этой лампой и пластинками, между тенями и паром от самовара, скрывалось что-то гораздо большее, чем вечерняя скука, чем привычная, цепкая тоска коммунального быта.
«И, похоже, я уже в это впутался», — мелькнуло у него в голове.