Княгиня из будущего

Глава 22. Чёрное зеркало

Кира стояла под раскидистым старым дубом, чёрным и толстым, будто выросшим из самой земли, с корнями, выползающими наружу. Верёвка грубо стягивала ей запястья за спиной — витки впивались глубоко в кожу, оставляя красные, тугие следы; руки уже давно не чувствовали ничего, только тупая, ноющая боль и холод поднимались по венам, как ледяная роса.

Толпа теснилась кругом, напирая неровной, живой стеной: одни кричали прямо в лицо — громко, разгорячённо, со злостью в голосе; другие пятясь, шептались за спинами, переглядывались, будто искали в её взгляде признание или испуг. Некоторые отводили глаза, но были и такие, что смотрели пристально, с чужой, почти жадной жестокостью. Между ногами мужиков стлался тяжёлый, сырой дым — костёр разгорелся плохо, сучья тлели и давали едкий дым, что полз по земле, поднимался к лицу, лез под веки, заставляя щуриться и моргать, сдерживая слёзы.

Перед ней, чуть впереди всех, стоял староста — согбенный, сгорбленный, будто сам вырос на этом же месте. Лицо его всё в глубоких морщинах, каждая складка как трещина в старой, пересохшей древесине. В руке — длинный посох, на конце которого, неестественно болтаясь, висела тряпка, пропитанная смолой; от неё тянуло густым запахом хвои и горечи. Староста не спешил заговорить, смотрел внимательно, тяжело, будто вчитывался в неё глазами, оценивая, сколько в человеке осталось стойкости перед чужим приговором.

— Мы не хотим проливать кровь, — сказал он сиплым голосом, — но оставить это нельзя. Дружинник мёртв. Его тело почернело, от него исходит смрад. Это не от богов.

— Не от богов! — отозвались голоса из толпы.

— Это от неё! — выкрикнула молодая женщина с красным платком на голове. — Я видела, как она кипятила ножи, словно в аду! Чистую воду брала, а в неё железо кидала!

— Молчи, дура, — зашипел кто-то рядом. — А вдруг и тебя заодно сожгут?

Грек-лекарь, опираясь на палку, выступил вперёд. Ветер трепал его седую бороду.

— Я предупреждал! — кричал он, поднимая руку. — Я говорил князю: она лечит не по науке! Она не читает молитвы, а бормочет непонятные слова. Это она сгубила твоего мужа, староста, сгубила!

— Я никого не сгубила! — крикнула Кира, но голос сорвался. — Он был заражён. В рану попала грязь, начался гной. Нужно было отрезать ногу, но вы мне не позволили!

— Что ты несёшь? — перекрестился кто-то в толпе. — Отрезать ногу живому человеку? Это сатанинское дело!

— Так не бывает, — буркнул староста. — Отнять ногу — значит отнять душу.

— Лучше потерять одну ногу, чем умереть! — выкрикнула Кира, но её слова потонули в гуле толпы.

Грек поднял обе руки, призывая к вниманию.

— Видите? Она не знает меры! Она кромсает плоть, как мясник. Разве это не ведовство?

— Ведовство! — подхватили голоса из толпы. — Сжечь её!

Кто-то бросил ком земли. Он ударил Киру в плечо, оставив грязное пятно на одежде.

— Я помогала, — хрипло сказала Кира, глядя прямо на старосту. — Я хотела спасти его. Он всё равно бы умер.

— Зачем тогда ты лезла в его тело ножом? — крикнул мужчина в потёртом кожухе. — Чтобы впустить злого духа?

— Чтобы выпустить гной! Чтобы облегчить его страдания!

— Облегчить? — взвизгнула женщина с платком. — Он умер в муках, а ты стоишь здесь! Смеётся, ведьма!

— Я не смеялась, — возразила Кира.

— А глаза? — выкрикнул другой голос. — Видели, как её глаза сверкают? Ночью она что-то шепчет!

— Я молюсь! — сорвалось с её губ. — Я просто молилась!

Староста поднял посох, и шум постепенно стих.

— Тише! — глухо произнёс он. — Пусть говорит грек. Он учёный.

Грек шагнул ближе, его глаза горели праведным гневом.

— Когда кровь течёт, её нужно останавливать, а не открывать новые раны! Она разрубила плоть! Она лила кипяток! Она шептала чужие слова! Я сам это видел!

— Это дезинфекция! — почти выкрикнула Кира, не осознавая, что слово им незнакомо. — Это нужно, чтобы убить заразу, чтобы рана не гноилась!

— Убить! — Грек торжествующе взмахнул рукой. — Слышали? Она сказала «убить»! Вот её истинная суть!

Толпа загудела громче.

— Сжечь её! — крикнули сзади. — Пусть её дух уйдёт вместе с дымом!

Староста посмотрел на кучу дров, затем перевёл взгляд на Киру.

— Если ты невиновна, боги тебя спасут. Огонь не тронет чистую душу.

— Дрова сырые, староста, — тихо заметил кто-то. — Они не разгорятся.

— Разгорятся, — отрезал староста. — Смолой всё обмазано.

Кира дёрнула плечами, верёвка скрипнула, врезаясь глубже в кожу.

— Владимир знает, — хрипло сказала она. — Я лечила его. Пусть он скажет, что я не ведьма.

Толпа на мгновение затихла. Несколько человек обернулись, ища княжича глазами.

— Не зови княжича, — прошептал кто-то. — Он не для таких, как ты.

— Пусть скажет! — закричала Кира. — Пусть подтвердит, что я помогла ему!

Грек коротко засмеялся.

— Княжич не станет вмешиваться в правосудие.

— Он не знает! — голос Киры сорвался, переходя в рыдание. — Я делала всё, что умела. Я не хотела никому зла.

— Все ведьмы так говорят, — буркнул староста. — Пока огонь не поднесут к их ногам.

Он махнул рукой резко, как отсёк что-то невидимое. Из толпы сразу отделились двое — плечистые, с мраком на лицах, в руках у каждого дрожали факелы. Огонь на концах плясал, рвался в разные стороны, оставляя за собой следы копоти и горячего дыма.

Кира машинально втянула воздух, пытаясь отогнать головокружение, но дым тут же врезался в горло, обжёг лёгкие. Глаза резануло болью — каждый вдох отдавался слезами, и всё вокруг стало размываться, терять очертания. Фигуры перед ней казались двойными, чужими. Огонь от факелов отражался в их зрачках — то ли угроза, то ли призыв к началу.

Она попыталась моргнуть, но на ресницах уже осели крупицы сажи. Всё тело стало каким-то чужим, ватным, а в ушах звенел глухой, вязкий шум, будто земля сама ждала, когда рухнет первый крик.

— Подожди, — сказал один из мужчин, молодой и худой. — Может, лучше бросить её в воду?

— Вода святая, — староста покачал головой. — Её нельзя осквернять. Пусть огонь решает.

Толпа снова зашумела. Женщины крестились, мужчины придвинулись ближе.

— Я не ведьма, — тихо повторила Кира. — Я человек.

Никто не ответил. Только ветер, застрявший в кронах дуба, гудел низко, как старый зверь, и от этого звука всё внутри сжалось.

Один из мужчин шагнул ближе и наклонил факел. Кончик пламени коснулся смолёной тряпки — короткий, злой шипящий звук прорезал тишину, словно чья‑то кожа обожглась. Дым взметнулся вверх густым столбом, в нём мелькали оранжевые искры, похожие на глаза, и сразу потянуло смолой, горелыми травами, смертью.

Кира зажмурилась, стараясь не дышать.

«Если сгорю — всё кончено. Если выживу — тоже конец», — пронеслось у неё в голове, как удар, тихо, без жалости к себе.

Первое прикосновение жара было почти терпимым — лёгкий укол, будто кто‑то провёл горячим пером по коже. Потом — резкий толчок боли, как нож, как вспышка. Тело дёрнулось, колени подогнулись, верёвка натянулась сильнее, и боль в запястьях соединилась с жжением у ног. Смола зашипела громче, дрова начали трещать, будто смеялись, — коротко, нервно, отрывисто.

Кто‑то в толпе выкрикнул что‑то, голос сорвался, и другие подхватили, не разобрав слов. Воздух вокруг будто задрожал, стал плотным, наполненным горячим гулом, и Кира поняла — началось.