Княгиня из будущего

— Ничего, — усмехнулся первый. — Горох — учитель терпения.

— Пусть хоть выть начнёт, — сказал второй. — А то глядит — словно не с ней всё это.

Дверь снова закрылась — резко, будто они боялись, что её взгляд может выскочить наружу следом.

Кира продолжала тереть. Вдох. Выдох. Рука — вниз. Вниз ещё раз. Скрежет скребка. Песок под коленями хрустел, словно кто-то жевал косточки. Запах уксуса резал нос, но теперь уже стало всё равно — глаза и так жгло, кожа щипала от холода и кислоты.

Через час появилась кровь. Сначала тонкие полоски на костяшках — розовые, почти прозрачные. Потом точки — багровые, глубокие, будто металл начал пить её.

Она остановилась на секунду, только чтобы втянуть воздух, но не позволила рукам дрогнуть. Кольчуга всё ещё была грязной — а значит, остановка запрещена.

Холод пробирался через платье, вверх по позвоночнику. Пол тянул сыростью, будто хотел всосать её колени, растворить в земле.

Она продолжила. Скребок дрожал в пальцах, будто у него самого были нервы. Металл звякал на каждой связке, тяжёлый, как чужой приговор.

Кровь стекала по её пальцам на кольца — тёмные капли ложились на железо, тут же размазывались уксусом, становились частью работы. Каждый раз, когда боль прошивала руку, она закрывала глаза на долю секунды, но затем снова открывала — и видела перед собой всё те же тусклые, немые кольца.

Работа не кончалась.

— Chamomilla... Hypericum... Achillea... — шептала Кира, будто считала чьи‑то имена, или вызывала в себе силу чужих растений. С каждой латинской фразой боль в руках и коленях становилась острее, но терпимее — будто слова становились щитом, хоть и хрупким.

К полудню кольчуга уже поблёскивала — кое‑где сталь заиграла грязным серебром, но на коленях кожа лопнула, под тряпкой кровь подсыхала пятнами. Руки тряслись, скребок выскальзывал из пальцев.

Дверь опять открылась, и в проёме возник кормилец. Высокий, сутулый, с тяжёлым лицом, в котором не осталось ни усталости, ни жалости.

— Всё? — спросил он, и голос его был хриплым, чуть сиплым от холода.

Она кивнула — раз, медленно, чтобы не закружилась голова.

Он посмотрел на пол — увидел кровь, перемешанную с горохом, серые разводы от уксуса, и задержал взгляд на кольчуге, которая теперь напоминала мокрый, оживший панцирь.

— Встань, — сказал он, и в голосе не было ни злобы, ни сожаления — просто необходимость.

Она попробовала, не смогла — ноги дрожали, как у человека после лихорадки. Тогда обхватила рукой стену, медленно поднялась, стараясь не стонать, не показывать слабости.

— Кто велел тебя сюда — сам пусть и решает, — произнёс кормилец после короткой паузы. — Я бы отпустил.

— Он не отпустит, — сказала она, и слова прозвучали так тихо, будто только себе.

Кормилец взглянул ей в глаза, губы сжались в тонкую линию — то ли зло, то ли жалость, а может, и то и другое.

— Тогда запомни, — проговорил он тихо, медленно, будто отмерял каждое слово. — Кричать поздно. Лучше не молчи, пока бьют. Молчат только мёртвые.

Она смотрела на него, не зная — это угроза или совет, ища в глазах хоть какой‑то ответ, но ничего не увидела, кроме усталости.

Он отвернулся, шагнул к двери.

— Жива, — бросил стражам у порога. — Значит, сильная. Пусть моет руки и идёт.

Когда они ушли, Кира осталась стоять у стены. Ноги почти не держали, но она стояла, вцепившись пальцами в щель между брёвен, ощущая, как холод впивается под кожу.

«Я это пережила», — подумала она, и в этом чувстве было больше злости, чем облегчения.

За дверью кто‑то громко засмеялся, звук метнулся по коридору, будто холодный ветер.

«Ещё — не конец», — сказала она себе, сжимая кулаки, пока не заныло в костяшках.