Княгиня из будущего

Кира зажала уши ладонями, чтобы хоть на миг оградиться от этой давящей темноты, но всё внутри всё равно дрожало. Хотелось пить, хотелось что-нибудь сказать, просто услышать рядом живого человека, чей голос не был бы командой или угрозой.

За стеной послышалось лёгкое шуршание, ровное, убаюкивающее, как дыхание спящего животного. Кто-то тихо прял — веретено скрипело, нить жужжала, уходя в темноту.

— Эй, — прошептала Кира, глухо, почти на выдохе. — Эй, кто там?

Ответа не было. Только то же, неумолимое жужжание нити — тонкое, ритмичное, будто время моталось на чужую катушку.

— Пожалуйста, — сказала она чуть громче. — Слышишь?

— Слышу, — наконец прозвучал женский голос, хриплый, усталый, будто прошёл через много зим. — Чего тебе?

— Я… просто… — Кира сбилась, не нашла слов. — Я не понимаю, где я.

— В тереме, — ответили ей просто, даже не удивляясь.

— Я знаю… но… почему здесь?

— Потому что не там, — коротко бросила женщина.

— Что?

— Не на дворе, не на костре, — объяснила та, будто отрубая каждое слово. — Значит, жива.

— А ты… ты рабыня?

— А кто ж ещё? — после короткой паузы. В голосе не было ни злости, ни жалости, только усталость и некая неизбывная данность. — Все мы тут.

— Ты давно здесь?

— С детства, — ответила она, и эти два слова прозвучали тяжелее всей ночи.

— И не уходила?

— Куда? — усмехнулась женщина глухо, почти как собака скалится, когда знает, что цепь не отпустит. — Тут стены да лес. Уйдёшь — волки сожрут. Не уйдёшь — люди. Разница невелика.

Кира молчала. В этой тишине между ними разросся холод, густой, как ночной воздух, в котором чужая жизнь слышится только через жужжание веретена.

— А ты кто такая? — спросила женщина за стеной. Голос её стал чуть мягче, но в нём всё равно звенело недоверие. — Слышно, не из наших. Говоришь странно.

— Я… не знаю, — ответила Кира. Горло пересохло, каждое слово давалось с трудом. — Просто оказалась здесь.

— Никто просто не оказывается, — сказала та после короткой паузы, в которой веретено продолжало жужжать. — Или тебя продали, или наказали.

— Никто не продавал, — тихо сказала Кира.

— Тогда наказали, — уверенно произнесла женщина. — Все думают, что у княжича мягкое сердце. А оно у него каменное.

— Он… — Кира сглотнула, будто слова могли застрять где-то в груди. — Он меня не бил.

— Пока, — отозвалась женщина, и веретено снова зашуршало, плавно, убаюкивающе, будто сама жизнь там, за стеной, текла по своей старой привычке — прясть и ждать.

Сверху вдруг послышались шаги. Медленные, тяжёлые, словно кто-то нарочно давил каждой ступнёй, проверяя, услышат ли его. Половицы застонали под сапогом. Кира вжалась в стену, прижала руки к груди.

— Спишь? — голос Владимира, глухой, но отчётливый, пробился сквозь доски.

Она не ответила.

— Слышу, что не спишь, — сказал он, тише, но ближе.

— Что вам нужно? — спросила Кира, и голос прозвучал почти спокойно.

— Посмотреть, — коротко ответил он.

— На что?

— На то, что моё.

— Я не вещь, — сказала она, едва дыша.

— Все так говорят, — усмехнулся он, — потом привыкают.

— Я не привыкну.

Он тихо засмеялся — коротко, без радости.

— Посмотрим.

Мгновение тишины. Потом глухой удар — кулак опустился в стену прямо над её головой, доски дрогнули, посыпалась пыль.

— Не бойся, — сказал он, не громко, почти устало. — Если не дерёшься — жить будешь.

— Я не боюсь, — прошептала она.

— Значит, врёшь, — ответил он, и шаги снова пошли — прочь, всё дальше, глухо, размеренно.

Кира долго сидела, не двигаясь. Деревянная лавка холодила тело, воздух был густой, влажный, пах прелой соломой. Под пальцами — что-то тонкое. Она нащупала в кармане стебель сухой травы, зверобой, сжала его между пальцами.

«Хоть что-то моё, — подумала она, чувствуя, как в груди чуть дрогнула тёплая искра. — Одно осталось».

Снаружи за стеной завыл ветер, в щели тянуло снегом — мелким, колючим. А сверху, где-то прямо над ней, снова прошёл кто-то — медленно, тяжело, как будто проверяя, жива ли она ещё.