Княгиня из будущего

Он посмотрел в сторону, на тёмную стену, где лампадный свет дрожал, словно не решался задержаться.

— Ничего, — сказал он. — Просто живи.

— А ты?

Он помолчал. Долго. Потом выдохнул — едва слышно:

— А я… я не умею.

Анна тихо засмеялась. Смех вышел неровный, горький, с надрывом — как у человека, который вдруг понял, что боролся не с живым, а с пустотой. Смех быстро оборвался, повис в воздухе, и коридор снова наполнился холодом, тяжёлым, как камень, который нельзя ни сдвинуть, ни обойти.

— Так вот как мы живём, да? — голос Анны был сдавленным, но уже почти ровным, как после долгого рыдания. — Ты — тень. Я — тень. Терем — могила. Так?

— Так, — отозвался он просто, даже не дожидаясь, что она договорит.

— И так будет всегда?

— Да.

Анна разжала пальцы, медленно, будто выпускала что-то невидимое, что так долго держала в себе: надежду, гордость, себя саму. Взгляд её стал пустым, потухшим, словно огонь в лампаде, которому не хватило масла.

— Тогда скажи хоть раз… — она сглотнула, искоса взглянув на него. — Скажи, что я… хотя бы не враг.

Он задержался на месте. Впервые за весь этот разговор повернулся к ней по-настоящему, посмотрел прямо, медленно, почти изучающе. Взгляд его был уставшим, холодным, в нём не осталось ни гнева, ни тепла — только неизбывная усталость, только правда, которую не говорят вслух.

— Ты не враг, — сказал он. — Просто… не она.

Анна опустила голову. Слабый свет скользнул по её волосам, по скулам, и показалось, будто она стала ниже, легче, меньше. Голос её уже не дрожал — в нём осталось только бесконечное одиночество.

— Понятно.

Он отвернулся, шагнул в тень, и пошёл по коридору медленно, тяжело, как человек, который всю жизнь носил на плечах не годы, а пустоту. Его шаги отдавались в камне всё тише, всё дальше, пока не исчезли совсем, растворившись в холоде и мраке.

Анна стояла на том же месте, не двигаясь, пока не стихли даже самые далёкие эхо его шагов. Только тогда по коридору прошёл слуга, остановился, глядя на неё с жалостью и страхом, тихо спросил:

— Госпожа… вам что-то принести?

— Нет, — ответила она глухо, и в голосе её не было ни просьбы, ни силы, ни желания. — Здесь уже ничего не нужно.

Слуга исчез так же тихо, как появился, и коридор вновь наполнился пустотой — глубокой, окончательной, будто здесь уже никогда никто не будет ни любить, ни ждать, ни спорить, ни жить.

И она пошла в свои покои — медленно, не оглядываясь, сохраняя прямую спину и тот особый, выученный с детства шаг, в котором не позволено было ни спешки, ни слабости. Пурпурная ткань платья тихо шуршала по камню, отражая свет лампад глухими отблесками, и только по этому звуку можно было понять, что она ещё здесь, что она не растворилась в тени, как всё остальное. Слуги расступались перед ней безмолвно, опуская глаза; никто не решался заговорить, никто не смел задержать взгляд. Анна шла, как идут царицы на фресках — гордо, неподвижно, словно внутри неё давно всё застыло. И всё же одиночество тянулось за ней, как холодный шлейф, липкий и неотвязный, наполняя коридоры тем самым пустым эхом, которое остаётся после захлопнувшейся двери.

А в другом конце терема Владимир остановился у окна. За мутным стеклом лежала ночь — глухая, беззвёздная, будто сама земля отвернулась от неба. Он медленно провёл ладонью по холодной поверхности, пальцы задержались, оставив бледный след, который тут же начал исчезать. Жест был бессмысленным, почти детским — словно он пытался удержать что-то, что ускользнуло задолго до этого мгновения, много лет назад, и никогда уже не вернётся. В груди поднялась тяжесть, знакомая, старая, не острая, а тупая, как застарелая рана, которая болит не от удара, а от погоды.

«Кира. Ты забрала меня с собой», — подумал он, и эта мысль не была ни упрёком, ни мольбой. Просто констатация. Как говорят о смерти, как говорят о зиме, которая пришла и осталась.

Где-то в стороне, осторожно, почти с извинением, появился слуга. Он замялся, не сразу решившись нарушить тишину, потом всё же поклонился и сказал вполголоса:

— Господин… пир скоро начнётся…

Владимир даже не обернулся.

— Без меня, — ответил он тихо, но так, что сомнений не оставалось.

— Но госпожа спросит… — слуга нервно сглотнул, переступил с ноги на ногу.

— Скажешь: князь — занят.

— А чем… — вырвалось у слуги прежде, чем он успел остановиться.

Владимир чуть усмехнулся, едва заметно, уголком рта — улыбка была безрадостной, почти прозрачной.

— Пока ещё — жизнью.

Слуга побледнел, поспешно опустил глаза, снова сглотнул и отступил, пятясь, словно боялся повернуться спиной. Его шаги быстро растворились в коридоре, и терем вновь остался один — без голосов, без движения, без смысла.

Тишина вернулась тяжёлая, давящая, как каменная плита. Она заполнила залы, лестницы, покои, легла на стены, впиталась в балки. Две тени жили в этом тереме — рядом, почти касаясь друг друга, но никогда не соприкасаясь по-настоящему. Каждая — в своём одиночестве, в своей пустоте.

И казалось, что сами стены знали правду лучше людей: любви здесь больше нет. Есть только память — о той, что сгорела в огне, не оставив даже пепла. И есть пустота, холодная и неизбежная, которая заняла престол вместо неё и больше уже никого не собиралась пускать внутрь.