Страница 466 из 475
Тишина упала тяжёлая, как земля на крышку гроба. Даже дышать стало труднее.
Братислав стоял рядом, не дыша, будто только сейчас понял, что произошло — бледный, растерянный, но прямой, как прут под снегом.
Бояре молчали, кто-то опустил голову, кто-то зажал губу, кто-то тихо покачал головой. Переглядывались, но никто не решился ни спорить, ни поднимать голос.
Владимир смотрел в пустоту — туда, где не было ни одного живого человека. Только память, только воздух и снег.
«Кира. Видишь? Я сделал это. Поздно. Но сделал».
Он медленно опустил руку на край стола, будто этот жест подводил черту под всеми словами, под всеми страхами, под годами, что остались за спиной. Дерево под пальцами было тёплым, живым, как чужое плечо, и вместе с тем — чуждым, как земля, которую нельзя унести с собой.
Горница вдруг наполнилась жизнью — но жизнь эта стала другой: шёпоты заструились по рядам тонкими, острыми нитями, уже не похожими на вызов или упрямство. Теперь в них был только страх, сдержанная тревога, понимание того, что всё сказанное здесь не растает в воздухе, не уйдёт с первым утренним светом. Бояре говорили вполголоса, ловили взгляды друг друга, кто-то отводил глаза, кто-то сжимал губы, кто-то судорожно перебирал четки, будто молился не за душу, а за завтрашний день.
Рядом с Владимиром стоял Братислав — как страж собственной судьбы, как живая память о той, ради которой он теперь здесь. Бледный, сбившийся с дыхания, с лицом, на котором растерянность и тихий ужас мешались с упрямой, неистребимой решимостью. Прямой, будто держался не только за своё имя, но и за ту невидимую тень, что теперь легла на всю Русь, как закон, как память, как неотступный след любви, которой больше нет.