Княгиня из будущего

Староста поднял глаза от миски, тень от густых бровей легла на лицо.

— А-а, чужачка. Что тебе? — протянул он, лениво обводя взглядом избу.

— Поговорить, — тихо сказала Кира. — По делу.

— Дело? — усмехнулся он, проводя ладонью по бороде, будто взвешивая, стоит ли слушать. — Ну, говори.

Она шагнула вперёд, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Сын твой… Ждан… сказал, что берёт меня.

— Сказал, — кивнул староста, не выказывая ни удивления, ни радости. — Значит, сказал.

— Я не хочу, — выдохнула Кира.

— А он хочет, — ответил староста, не отводя взгляда.

— Я не его вещь.

— Вещь? — хмыкнул он, уголки рта поползли вниз. — Кто тут вещь, кто нет — не тебе решать, девка.

— Я лечу людей. Я нужна деревне, — сказала Кира, глядя в глаза, как на экзамене.

— И он нужен, — сказал староста, пожимая плечами. — Лес его, охота его, хлеб тоже. Всё у нас связано, девка.

— Я не девка, — ответила она, и голос стал тверже.

— Ну а кто ж ты? — прищурился староста. — Ведьма? Лекарка? Чужая. Всё равно — без мужика тут не выживешь.

— Я выживу, — упрямо бросила Кира.

— Одна? — староста прищурился, в голосе — тёплая угроза. — Зимой? В снегу? Где спать будешь, в сугробе?

— Уйду, — сказала она, и внутри всё похолодело ещё сильнее.

— Куда? — усмехнулся староста. — Тут кругом лес, да волки. Да люди похуже волков.

Ждан стоял у стены, не шевелился, только смотрел — тяжело, не мигая, будто ждал, кто первый оступится: она или страх.

— Я уйду, — повторила Кира, и голос её дрогнул, но не сломался. — Лучше так.

— Не уйдёшь, — спокойно сказал староста, глядя на неё, как на ребёнка, что пугает сам себя. — Ты ж не дура.

— Я не останусь с ним.

— А кто сказал, что сейчас? — староста развёл руками, будто говорил о погоде. — Может, потом. Весной. Когда тепло будет.

— Я не хочу вообще, — упрямо сказала Кира.

— Хочешь — не хочешь, — староста тяжело поднялся со скамьи, шагнул ближе, и запах мёда с его одежды смешался с потом и старым жиром. — Так не говорят хозяину. Ты, девка, не в городе. Тут порядок.

— Я лечу ваших людей! — голос сорвался, звенел в душной избе. — Дети бы умерли! Борята бы умер!

— Никто не спорит, — сказал староста, подходя ближе. — И лечи дальше. Только не зли моего сына.

— Он пугает меня.

— Мужик пугает бабу — это не страшно, — произнёс староста почти ласково. — Когда не пугает — вот тогда хуже.

— Вы можете остановить его, — сказала Кира, шагнув назад.

— А зачем? — усмехнулся староста. — Что, обидел? Не тронул ведь. Так?

Кира сжала кулаки, ногти вонзились в ладони.

— Он думает, что я должна, — прошептала.

— А ты не должна? — староста прищурился. — Ешь с наших мисок, живёшь под нашим дымом. Кто тебе хату дал? Радко. А ему кто велел? Я. Так что не спорь.

— Я не прошу, — твёрдо сказала Кира. — Я работаю.

— Работы мало, — отмахнулся староста. — Слова твои — вот что много.

— Я пришла просить защиты, — сказала она, и голос стал глухим, будто застрял в горле. — Я не против людей. Я просто хочу жить спокойно.

— Спокойно, — повторил он, будто пробуя слово, как горькое вино. — Спокойно можно только под крышей. А крыша — мужская.

— Я не пойду к нему.

— Не сразу, — сказал он, усаживаясь обратно. — Подождёт.

— Подождёт? — Кира вскинула голову. — Это вы ему скажете?

— Я всё скажу, — кивнул староста, уже без интереса. — Пока лечи. Весной видно будет.

— Это приказ? — спросила она тихо.

— Это жизнь, — ответил он.

Она стояла, не двигаясь, чувствуя, как изба будто сжимается, стены дышат жаром, а воздух становится густым, как мёд, — и каждый вдох будто предательство самой себя.

— А если он придёт ночью? — спросила Кира, и слова прозвучали почти шёпотом, но всё равно — остро, как нож в тишине.

— Не придёт, — отозвался староста и взглянул на сына. — Не придёшь?

Ждан пожал плечами.

— Как скажешь, — тихо ответил он.

— Вот видишь, — староста повернулся к Кире, будто всё уже решено. — Сказал же — не придёт.

— Я вам не верю, — сказала она.

— Не надо верить, — спокойно ответил староста. — Надо слушать.

В избе стояла вязкая тишина. Лучина потрескивала, жир капал на пол, запах воска и дыма давил на грудь.

— Можешь идти, — наконец сказал староста, откидываясь на лавку. — Делай, что умеешь. Но помни — весна близко.

Кира стояла, не двигаясь, глядя на него, как на человека, который уже всё сказал, но не всё сделал.

— Вы думаете, я останусь? — тихо спросила.

— Думаю, да, — ответил он, не поднимая головы. — Потому что там, за деревней, холодно. И никому ты там не нужна.

Она повернулась к двери медленно, как будто каждое движение нужно было отвоёвывать у тела.

— Спасибо, — сказала глухо.

— Не за что, — отозвался он. — Отсрочка — тоже дар.

Когда она вышла, Ждан стоял у двери, чуть в стороне. Сделал шаг, пропуская.

— Не радуйся, — прошептал он, склонившись ближе. — Это не конец.

— Знаю, — сказала она, не оборачиваясь.

Он усмехнулся — тихо, почти ласково, но в этом смехе было обещание, не слово.

— Значит, готовься. Весной всё решится.

Кира ничего не ответила. Вышла в ночь — в холод, в тяжёлый воздух.

На улице пахло дымом и железом. Снег падал медленно, редкими хлопьями, и каждый, касаясь лица, таял, как ожог, оставляя следы, будто сама зима метила тех, кто всё ещё дышит наперекор.