Страница 386 из 475
На мгновение между ними повисла невидимая пауза — тяжёлая, неуютная. Кира искала в его лице то детство, которое ещё недавно было так близко, а теперь ускользало прочь вместе с их прежней жизнью.
— Хорошо? — повторила она.
Братислав шагнул ближе и заговорил торопливо, будто защищался.
— Ну да! Это… это союз. Империя. Ты же сама говорила — политика решает всё. Порфирородная жена — это сила. Для нас. Для рода. Для… меня. Ну ты понимаешь.
— Понимаю, — сказала Кира. — Слишком хорошо.
Он нахмурился.
— Слушай, мать… — он понизил голос. — Ты не думай… я же… ты же остаёшься… ну… ты же мать княжича. Тебя никто…
— Никто? — она усмехнулась. — Никто не вытолкнет? Никто не забудет? Никто не спишет со счетов?
Братислав раздражённо вздохнул, будто она упрямилась.
— Да я не это имел в виду! Просто… ну… хватит так говорить, ладно? Тут же ясно: если Анна приедет — всё станет больше. Мы станем больше. Мне будут открыты дороги, которые…
— Дороги, которых у тебя не было со мной, — закончила она.
Он резко повернулся к ней.
— Я не говорил этого! Прекрати додумывать. Ты всегда… ты всегда…
— Всегда что? — спросила она.
Он заморгал, слова запутались.
— Ты всё… как будто вражду ищешь. А я… я просто говорю, что это выгодно. Князь взял самое лучшее, что мог. Это правильно. Он…
Братислав осёкся на полуслове, и в ту же секунду вся его показная взрослость будто съёжилась, стала неуверенной. Губы дрогнули, взгляд метнулся в сторону — на сундуки, на занавеску, на влажное пятно на полу. Плечи чуть опустились, в голосе прорезалась привычная детская хрипотца.
Кира долго смотрела на сына — не отрываясь, без всякой поспешности, будто пыталась увидеть в нём сразу и мальчика, которого держала на руках, и подростка, что стоял сейчас перед ней, и мужчину, которым он только станет. В её взгляде были и усталость, и гордость, и боль утраты чего-то, что не вернуть, и страх перед тем, что нельзя предугадать.
Она смотрела так пристально, что у Братислава стало неловко. Он заёрзал, переместил вес с ноги на ногу, попытался вернуть прежнюю браваду, но не вышло — губы остались сжатыми, руки бессильно повисли вдоль тела.
В этот момент между ними не было слов, но именно в этой паузе ясно чувствовалось всё: и разлука, которая уже наступила, и родство, которое невозможно отменить никакими приказами или новыми браками.
— Правильно? — повторила она, и голос сорвался на хрип. — То, что меня переставляют, как пустую лавку? То, что моё место чистят, чтобы стало удобно другой? Это правильно?
Братислав побледнел.
— Мать… я… я не так…
— Ты именно так, — сказала она. — Ты говоришь его словами. Смотришь его глазами. Видишь пользу. Не видишь людей.
— Да вижу я! — выкрикнул он. — Я вижу, как ты… как ты стоишь и не хочешь признать, что мир меняется!
— Мир меняется, — сказала она, — но не за счёт того, чтобы вычистить меня тряпкой из покоев своего же дома.
Он отвёл взгляд, прошёлся по комнате, не зная куда деть руки.
— Я не хотел спорить… — пробормотал он. — Просто… я думал, ты поймёшь. Это… это же шанс. Ты же учила меня этому — видеть выгоду.
— Видеть выгоду — не значит топтать тех, кто стоял рядом, — сказала она. — Ты — мой сын. Но сейчас я слышу во всём только его.
Он замер в дверях, словно на секунду забыл, что хотел сказать. Плечи застыли, пальцы на мгновение сжались в кулаки, а лицо стало совсем юным, почти растерянным.
Медленно, будто с трудом, он поднял взгляд на мать. В глазах отражался серый свет из окна, тень от её фигуры, а ещё — ожидание и неуверенность, которых он так старался не показывать. В этот миг вся его сила и упрямая взрослая решимость словно растворились, остался только мальчик, который очень хотел быть рядом, но не знал — можно ли.
В комнате повисла пауза, в которой было слишком много не сказанного, слишком много пережитого за короткое, трудное время.
— А кого мне слушать, если не его? — спросил он, и в голосе впервые за весь разговор прозвучало откровенное, детское растерянное. — Он — князь. Отец. Он знает, как надо. А ты…
Он умолк, словно запнулся на том, что не решился произнести. Слова застряли в горле, дыхание стало неровным, а во взгляде мелькнула нерешительность — почти детская, несмотря на широкие плечи.
Кира шагнула к нему — не спеша, мягко, будто боялась спугнуть, как в детстве, когда он только учился ходить и часто сам не знал, что делать с этой новой, непривычной для себя свободой. Её шаг был тихим, но решительным. Тёплый свет лучины упал ей на плечо, вытянул по полу длинную тень.
Она оказалась рядом, на расстоянии вытянутой руки, и на мгновение всё — суета слуг, шорох тряпок, даже запахи сырого дерева и влажного холста — отступило в сторону. Остались только она и Братислав, его скрещённые на груди руки и тяжёлое, неразговорчивое ожидание в глазах.
— А я? Что — я?
Он прошептал.
— Ты сейчас не знаешь, что делать.
— Да, — сказала она. — Не знаю.
Голос у Братислава вдруг сорвался — то ли от волнения, то ли от того, что слишком давно не приходилось говорить о важном. Слова выходили хрипло, с напряжением, будто он выдавливал их из себя.
— Ты думаешь, отец…
— Я думаю, — перебила она, — что ты должен понимать: его союз с Анной — это не просто брак. Это новая жизнь. Новый порядок. Новая власть. И ты в ней не самый главный.
Он дернулся.
— Я — старший сын!
— Анна принесёт своих, — сказала она тихо. — И ты это знаешь.
Он резко отвернулся к окну, плечи ходили неровно.
— Ладно, — сказал он глухо. — Ладно… Я… я пойду. Мне надо… подумать.
Он почти дошёл до двери, но остановился и обернулся.
— Мать… ты только… не исчезай, ладно? Не делай вид, что тебя нет. Не уходи никуда. Просто… оставайся.
Она впервые за весь разговор улыбнулась — устало, криво.
— Я здесь, — сказала она. — Пока.
Братислав кивнул — резко, упрямо, как это умеют только подростки, которые хотят выглядеть взрослыми, но всё равно выдают себя одним движением плеча. Он развернулся, даже не взглянув назад, и вышел за дверь почти бесшумно, оставив за собой короткий шорох, не закончившуюся фразу, тёплую, почти невидимую волну тревоги.
Как только за ним закрылась дверь, слуги сразу ожили, будто кто-то дал им незримую команду: одна девчонка снова принялась выжимать тряпку, парень с ведром с шумом переставил в угол табурет, старший разложил по лавке сложенные покрывала, шумя по-домашнему, без всякого почтения к воспоминаниям. Тряпки зашуршали по полу, ведра зазвенели о стены, чей-то голос проскрипел в коридоре — и весь этот рабочий гул стал новой музыкой комнаты, где только что было так тихо, что слышно было, как дышит воздух.
Кира осталась стоять посреди покоев — одинокая, чужая в собственном доме, среди шороха тряпок и свежих запахов мыла и сырого дерева. Её тень тянулась по полу, смешивалась с пятнами от мокрых досок и исчезала у стены, где когда-то стоял её сундук. Она не двигалась, не пыталась остановить происходящее: просто смотрела, как мир вокруг рушится не бурей, не криком, а аккуратно — ровными, спокойными движениями чужих рук, шаг за шагом, тряпка за тряпкой, будто не рушится, а тщательно, до скрипа вымывается навсегда.