Княгиня из будущего

Подросток исчез почти бегом — спина его скользнула вдоль стены, шаги замерли за поворотом, будто он растворился в полумраке коридора. Осталась только пустота, сквозняк, лёгкий холод от каменных плит.

Кира пошла дальше, ступая осторожно, медленно, будто ноги вдруг перестали быть её, а стали чужими, деревянными, несгибающимися. Каждый шаг отзывался в суставах лёгкой, ноющей тяжестью. Стены коридора давили с двух сторон, и свет от редких лучин казался совсем блеклым, слабым, как отблеск чужой жизни на гладкой поверхности воды.

В голове у неё пронеслось сухое, почти равнодушное: «Брак с Анной перечёркивает меня». Мысль пришла легко, будто была где-то рядом всегда. Без упрёка, без жалоб, без тех долгих и бесполезных стенаний, что опустошают душу. Просто факт — как когда измеряешь температуру раненому или вслушиваешься в глухой, размеренный пульс: это есть, это случилось, и от этого уже никуда не деться.

В светлице было темно, стены тонули в полутени, только одна лучина у очага ещё держалась, тлела тонкой полоской огня, иногда потрескивая, бросая неверный блик на стены и пол. Запах был густой — древесный, с тёплой горчинкой, и в этом запахе было столько домашнего, что сердце на миг дрогнуло.

Братислав сидел на лавке у самой стены, сгорбившись, но не от холода — от сосредоточенности. В руках он держал деревянный ножичек и тонкую щепку: аккуратно, вдумчиво, почти по‑взрослому вырезал в ней что‑то своё, важное только для него. Крошки стружки сыпались на пол, свет падал на его волосы и на напряжённые пальцы.

Услышав шаги матери, он поднял голову — лицо в полумраке, глаза блестели, в них отражался и свет лучины, и тень, что пришла вместе с Кирой.

— Ты была там? — спросил он тихо.

— Была, — ответила она. — Слышала.

— Правда, что он… — Братислав сглотнул, — что он хочет взять греческую царевну?

Она подошла ближе, села напротив и посмотрела на сына.

— Правда, — сказала она. — И правда, что весь Киев завтра будет только об этом и говорить.

— А ты? — спросил он резко. — Ты что будешь говорить?

Она усмехнулась углом рта — коротко, безрадостно.

— Я буду молчать, — ответила она. — Как и положено вещи, которую собираются отодвинуть с почётного места.

— Ты не вещь, — выдохнул он, но голос был слабее, чем хотелось.

— Для тебя — нет, — пожала она плечами. — Для него… посмотрим.

Братислав сжал нож так, что побелели пальцы.

— Я ненавижу их порфиру, — выдохнул он. — И их… этих… греков. Они сюда приперлись, будто у нас тут пусто было до них.

— Не в порфире дело, — покачала головой Кира. — Дело в том, что он увидел, как через них можно переступить ещё одну ступень. Вверх. А всё, что под ногами, в этот момент не видно.

— То есть ты, — хмуро уточнил Братислав.

— То есть я, — спокойно подтвердила она. — И ты. И все остальные.

Он хотел что-то сказать, но замолчал, сглотнув.

— И что… — начал он, — что ты будешь делать?

Она посмотрела в сторону окна, где за мутным стеклом темнел Днепр и вдали угадывались огни пристани.

— Жить, — сказала она. — Пока дают. И учить тебя. Пока слушаешь.

Он кивнул. И почти сразу, упрямо:

— Я не буду кланяться их царевне. Даже если… если её привезут.

— Поговорим об этом, когда привезут, — устало произнесла Кира. — Сейчас… ложись. Утро будет тяжёлым.

— У тебя тоже, — тихо добавил он.

Она не ответила.