Княгиня из будущего

Глава 86. Цена порфиры

Шум в горнице после первых слов Владимира не исчез, не развеялся, а наоборот — стал гуще, вязче, будто кто‑то накрыл всё пространство тяжелым покрывалом. Исчез смех, пропала бравада — остался только гул голосов, в котором слышался страх, раздражение, любопытство и, самое главное, то отчаянное ожидание, когда каждый чувствует: скоро что‑то случится, и пути назад не будет.

Между столами, в тесноте скамей, слышался шорох мехов — кто‑то раздувал огонь в очаге, кто‑то поправлял кольчугу, и от этого звяканье железа отдавалось в ушах, будто цепи на шее у пленников. Светло и тускло мерцали чаши с мёдом, и тени от них гуляли по стенам, как звериные хвосты.

Византийские послы сидели почти у самого князя — не за отдельным столом, а среди русских, но так, чтобы их пурпурные мантии сразу бросались в глаза. Эти ткани, тяжелые, с ровным, богатым блеском, казались здесь чужими, яркими, слишком новыми: они выделялись на фоне тёмных, грубых сукон, как пятно свежей крови на закопчённой, старой шкуре. Старший из послов — худой, с вытянутым, тонким носом, с лицом словно высеченным из мрамора — держался прямо, как кол. Пальцы его были длинные, сухие, костяшки побелели от того, как крепко он сжимал край стола, будто боялся — или наоборот, старался не выдать, — дрожь в руках.

Кира стояла у одного из столбов, немного в стороне, так, чтобы не бросаться в глаза. Она выбрала место в тени, где свет лучин только краем цеплял её лицо, где тени от бороды соседнего воина делали её незаметной. Можно было принять её за обычную женщину при дворе — ту, что прислуживает, подаёт питьё, слушает и не смеет вмешиваться. Но Кира не двигалась, не делала ни шагу, ни вздоха больше, чем нужно. Только глаза её неотрывно следили за каждым движением Владимира, за каждым жестом послов, за каждым дрожащим, взволнованным лицом среди собравшихся.

В этом зале никто не знал, кто в этот миг был опаснее — князь, гости, или тишина, что висела в самых высоких балках под потолком.

— Итак, — произнёс Владимир, не повышая голоса. — Вы просите помощи. В войске. В кораблях. В людях.

Переводчик, здоровенный варяг с квадратными плечами и тяжёлой челюстью, стоял чуть в стороне, но так, чтобы видеть и князя, и византийцев. На груди у него висели медные бляхи, на руке — кожаный ремень с завязями. Он был молчалив, только глаза блестели в полумраке — умные, внимательные, привыкшие ловить смысл в каждом движении губ, в каждой складке лица.

Когда Владимир закончил фразу, переводчик шагнул ближе к столу, хрипловато, но ясно проговорил всё по-гречески — голос у него был низкий, чуть сиплый, но уверенный. Каждое слово он выговаривал точно, без запинки, будто давно научился мыслить сразу на двух языках, склеивать их внутри себя, не теряя ни смысла, ни горечи, ни угрозы, если та прозвучит.

Старший посол выслушал перевод внимательно, не перебивая, даже не моргая. На лице его не дрогнул ни один мускул, только челюсть чуть напряглась, а пальцы на столешнице сжались ещё крепче. В конце он чуть кивнул — коротко, без поклона, скорее как знак: понял, принял к сведению, пусть будет так.

В этот миг даже шум горницы будто отступил, и стало ясно: теперь каждое слово весит здесь куда больше, чем любое оружие на стенах.

— Да, — ответил он, не дожидаясь перевода обратно. — Империя в нужде. Во время мятежа… — он споткнулся на слове, подбирая вариант помягче, — во время смуты каждый союзник важен.

— Союзник, — повторил Владимир. — Хорошее слово.

Он подул в кубок, разгоняя пену, но пить не стал и поставил его обратно на стол.

— Союзник — это тот, кто даёт и берёт, — продолжил он. — Не только просит.

Посол вскинул брови.

— Мы предлагаем золото. Ткани. Монастырские дары. Священные мощи…

— Мощи я уже видел, — перебил Владимир. — Не впечатлили.

По горнице пробежал короткий, нервный смешок — кто-то не выдержал напряжения, кто-то хотел разрядить обстановку, а может, просто сработала привычка русских воинов искать остроумие даже там, где стало страшно. Но смех этот оборвался почти сразу, будто кто-то прижал его ладонью. Плечи засмеявшегося дружинника тут же съёжились, он уставился в чашу с мёдом, пытаясь спрятаться за широкой спиной соседа.

Старший византийский посол не сделал ни одного резкого движения, не сказал ни слова — только медленно, очень холодно повернул голову туда, где звучал смех. Его взгляд был тяжёлым, ледяным, пронизывающим, как утренний иней по весне. Он смотрел так, что в горле у провинившегося воина мгновенно пересохло, и даже самые смелые в зале притихли, не решаясь даже вздохнуть громче.

В этот миг весь зал почувствовал, как тонка грань между шуткой и опасностью, между привычной свободой слов и тем новым порядком, который несли с собой чужие гости. Тишина затвердела, как холодный металл, и только где-то на задворках ещё стлалось эхо — едва слышное, тревожное.

— Князь, — начал второй посол, более молодой, с гладко выбритым лицом, — вы недооцениваете величие тех святынь, которые…

— Я не о величии, — отрезал Владимир. — О цене.

Он откинулся назад и опёрся ладонями о стол.

— Я дам вам воинов, — сказал он. — Корабли. Дам кровь моих людей за ваш трон. Но…

Он сделал паузу, такую длинную, что даже огонь в светильниках будто притих.

— …за это я беру с вас слово, — продолжил он. — И руку царевны.

Переводчик, уже открыв рот, замер на полуслове, заметно помедлив — глаза его дёрнулись в сторону византийцев, губы на миг разошлись, но он не сразу нашёл в себе смелость закончить фразу. Казалось, в этот миг воздух вокруг него стал плотнее, всё внимание столов втиснулось между ним и чужаками.

Он сглотнул, голос хрипло сорвался, но всё же он произнёс по-гречески нужные слова — коротко, отчётливо, без дрожи, хотя подбородок чуть тронулся вниз от напряжения.

Прошла всего секунда, но в ней вместилось целое ожидание: все взгляды на миг застыли. Пурпурные фигуры послов напротив вздрогнули разом — как будто под ними неожиданно подрубили скамьи, и доски затрещали под чужим весом. Один из них уронил взгляд, второй резко дёрнул плечом, третий сжал подлокотники стула, скрипнув суставами.

По залу прокатилась новая, сдержанная волна напряжения, словно каждый вдруг понял: эта игра становится опаснее, чем думалось ещё минуту назад. Воздух на миг сделался гуще, даже огонь в светильниках будто уменьшился, дрожа тонкой нитью.

— Что? — почти выкрикнул старший. — Что вы… что он сказал?

Переводчик повторил. Уже тише, как будто сам боялся своих слов.

— Это невозможно, — выдохнул младший посол. — Невероятно. Немыслимо!

— Порфирородная… — старший облизнул губы, как будто во рту стало сухо. — Царевна, рождённая в порфире, дочь василевсов… Она не может быть отдана варвару.

Кира увидела, как у Владимира на мгновение дрогнули губы. Не в улыбке — в чём-то, что она знала слишком хорошо: укол, боль, злость, всё вместе.

— Варвару, говоришь, — спокойно переспросил он. — А кто к варвару пришёл с мольбой?

Посол вспыхнул до корней седых волос.

— Мы пришли не к варвару, а к князю, правящему народом, — холодно сказал он. — Но даже князю Руси не подобает протягивать руку к порфирородной дочери. Это святотатство. Это…

Он замолчал, будто слова у него закончились не только на языке, но и в мыслях, и даже в крови. На какое‑то мгновение горница сгустилась, стала теснее, как будто сам воздух натянулся между людьми, между столами, между взглядом князя и пурпурными фигурами чужаков.