Княгиня из будущего

Владимир снова погрузился в молчание, стоя неподвижно у очага, глядя в полыхающую пустоту между остывающими углями. Его лицо застыло, губы чуть дрожали, взгляд метался по мраморным бликам на тёплом камне, но ничего не выражал — ни надежды, ни злости, ни усталости. Владимир будто вычерпал из себя все эмоции, остался только тяжёлый, затяжной холод.

Он постоял так, будто искал ответ на невысказанный вопрос — где-то в огне, в собственных ладонях, в этом затихающем доме. Тишина вокруг была вязкой, жёсткой, только иногда потрескивал уголь, вспыхивая короткой искрой. Владимир глубоко вздохнул, плечи у него напряглись, шея побелела от усилия.

Через минуту Владимир резко развернулся, сделал несколько тяжёлых шагов обратно к столу, сжал кулак так, что побелели костяшки, и со всей силы ударил им по столу. Гулкий звук прокатился по покоям — дерево отозвалось глухим стоном, посуда звякнула, кубок подпрыгнул и снова заскользил по пятнам мёда.

Он застыл над столом, сжимая кулак, с неровным, сдавленным дыханием. Взгляд его был тёмным, тяжёлым, лицо — каменным, и в этой короткой вспышке чувствовалась вся бессильная злость, накопленная за эти дни и ночи. Шёпот угля в очаге слился с этим глухим эхом, и покои снова наполнились невыносимо давящей, чужой тишиной.

— Да что ты от меня хочешь?! — сорвался он. — Что?!

Эхо глухо прокатилось по покоям.

— Я не могу иначе… — сказал он уже тише. — Не могу.

Владимир тяжело опустился на лавку, с такой силой, что доски под ним скрипнули. Спина его согнулась, плечи опали, он наклонился вперёд, упёрся локтями в колени, будто пытался удержать себя на грани, не дать раздавить этой тишиной.

Он посмотрел на свои ладони — грязные, исцарапанные, с пятнами застарелой крови у ногтей и свежими ссадинами на костяшках. Пальцы у Владимира дрожали, несмотря на то, что кулаки были сжаты, как у человека, который сдерживает что-то гораздо большее, чем злость. В глубоких линиях между суставами застряла грязь, чёрная, въевшаяся от тяжёлой работы и ночных тревог.

Владимир долго всматривался в эти руки, будто искал в них ответ — за что, почему, чем заслужил такую пустоту вокруг. Ладони вдруг показались чужими, тяжёлыми, как будто не он ими творил и строил, а кто-то другой, оставивший только боль и следы на коже.

Он тихо втянул воздух, шумно выдохнул, почувствовав, как трещит где-то внутри грудной клетки. В этот момент весь дом будто снова сжался до размеров его ладоней — всё, что было раньше, все слова, все страхи, все ушедшие люди, все тени и все недосказанные крики.

— Она сказала… «Этой женщины завтра не станет»… — прошептал он. — Что это значит-то… что ей стоит так просто сказать… и уйти…

Он сжал пальцы в кулак.

— Ей легко говорить, — произнёс он в сторону пустой стены. — Она ничем не связана. Ни родом, ни дружиной, ни богами… ничем. Она может уйти. А я куда? Я — князь. Я… я…

Он осёкся на собственном дыхании. В груди образовалась пауза — глухая, пустая, будто слово «князь» вдруг потеряло вес, выцвело и рассыпалось, не за что было зацепиться. Владимир поймал себя на этом провале и замер, прислушиваясь к тишине, как к приговору. Вдох вышел короче, чем должен был, выдох — неровным, с хрипотцой.

Он потянулся к кубку почти машинально, не глядя, как тянутся пальцы. Металл был холоден, липок от мёда; Владимир поднял его, поднёс ближе, и лицо его перекосило — не от запаха даже, а от одной мысли о глотке. Он поморщился, словно от горечи во рту, которой ещё не было, и тут же опустил кубок обратно на стол. Посуда тихо звякнула, звук показался слишком громким в этой комнате.

Он отдёрнул руку, будто обжёгся. Снова посмотрел на ладони, на дрожь в пальцах, на грязь под ногтями — и отвёл взгляд. Владимир сидел, не находя себе места, между желанием заглушить пустоту и внезапной невозможностью это сделать. И в этой колеблющейся тишине было ясно: прежняя опора исчезла, а новой ещё не было — только этот стол, этот кубок и пустое слово, которое больше не держало ничего.

— Да что это… что со мной… — прошептал он. — Почему руки дрожат, а? Я… я ведь… я не должен…

Он резко ударил кулаком по груди, будто хотел вернуть себе прежний ритм.

— Она врёт, — выдавил он. — Она пугает. Никуда она не уйдёт.

Владимир шагнул к двери, остановился, снова посмотрел на лавку, где она стояла.

— Не уйдёт…

Он не договорил. Слова оборвались сами, словно кто-то перерезал нить изнутри. Потому что в глубине, под рёбрами, под злостью, под усталостью, под всем тем, чем он привык прикрывать себя от слабости, что-то тихо, мерзко и абсолютно точно шепнуло:

«Уйдёт».

Владимир замер. Плечи опустились ещё ниже, голова медленно склонилась, будто шея вдруг стала слишком тяжёлой, чтобы её держать. Он смотрел в пол, но не видел ни ковров, ни теней — только эту мысль, липкую, настойчивую, неотвязную. Она не кричала. Она просто была. И от этого становилось страшнее.

— Нет… — прошептал он, почти беззвучно, будто боялся, что если скажет громче, это станет правдой. — Нет… не смей…

Слова прозвучали жалко, обрывками, не как приказ, не как угроза — как просьба, обращённая непонятно к кому. Он сглотнул, провёл языком по пересохшим губам, но это не помогло. В груди было пусто и холодно.

Он прошёл к столу неровными шагами, словно ноги подводили, словно пол стал мягким. Владимир бессильно сел, не подбирая позы, тяжело опустившись на лавку. Спина согнулась, руки легли на стол сами собой, без воли.

Он протянул руку — медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть что-то хрупкое. Пальцы коснулись того места, где совсем недавно лежал её узелок. Теперь там была только холодная древесина — шершавая, неровная, с застарелыми царапинами и пятнами мёда.

Владимир провёл по ней кончиками пальцев, будто мог нащупать след ткани, тепло, остаток её присутствия. Пальцы задержались, сжались чуть сильнее, ногти царапнули столешницу.

Он не убирал руку.

Сидел так, склонившись над пустым местом, будто именно здесь ещё можно было что-то удержать — не силой, не властью, не именем, а одним только запоздалым, беспомощным жестом.

— Кира… — выдохнул он, и имя сорвалось слишком легко, слишком обнажённо. — Ты же… ты же понимаешь… я всё это… я же…

Владимир осёкся. Голос прозвучал жалко — не грозно, не властно, не так, как должен говорить тот, кого боятся. Он услышал это сам и поморщился, будто от дурного вкуса во рту. Сжал зубы, резко тряхнул головой, словно хотел вытрясти из себя эти слова, этот тон, эту слабость.

— Всё. Хватит. Завтра разберусь, — сказал он уже жёстче, почти приказом — прежде всего себе. — Скажу им… скажу жрецам…

Он потер виски ладонями, медленно, с нажимом, будто в голове пульсировало что-то живое, злое.

— Что скажу? — глухо продолжил он. — Что княгиня не желает крови? Что ей противно? Что хватит?

Владимир коротко хмыкнул, без смеха.

— Они же засмеют.

Он наклонился и уткнулся лбом в ладони, пальцы вжались в волосы. Плечи его поднялись, застыли. Некоторое время он так и сидел, не двигаясь, только дыхание выдавалo напряжение — неровное, тяжёлое.

— И что? — произнёс он глухо, в ладони. — Пусть смеют. Мне-то… мне-то что?

Он выпрямился резко, будто оттолкнулся от этой мысли. Поднял голову и оглядел покои — медленно, внимательно, словно видел их впервые. Ковры показались выцветшими. Шкуры — тяжёлыми и мёртвыми. Оружие на стенах — чужим, не нужным сейчас. Лавка напротив — пустой. Слишком пустой.