Княгиня из будущего

— Братислав, Братислав… — пробормотал он. — Ты всё им прикрываешься. Сыном.

— Я им не прикрываюсь, — ответила она. — Я им живу.

Он опустился обратно на лавку, тяжело, словно ноги перестали держать.

— А если я остановлюсь? — вдруг глухо спросил он, глядя в стол. — Если… ну… если я скажу этим старым, чтобы убирали свои ножи. Ты тогда останешься?

— Я не вернулась, — тихо сказала Кира. — Потому что я уже здесь.

Она подошла ближе, остановилась напротив него.

— Но если ты остановишься — я не уйду. Не сразу. Я не обещаю, что забуду. Не обещаю, что снова поверю. Но я перестану собирать узлы.

— Ты думаешь, это я один решаю? — прошептал он. — Думаешь, я скажу «нет», и они разбегутся? Жрецы, дружина… Они же сами этого требуют. Они шепчут: «Надо кровь, княже, иначе нас сожрут». Я уже… я уже не знаю, где я, а где они.

— Если ты не решаешь — скажи честно, — ответила она. — Скажи: «Я не правлю. Я кукла». Тогда мне будет проще уйти.

— Я не кукла, — зло сказал он.

— Значит, решаешь ты, — спокойно заключила Кира. — И ответственность на тебе. А не на Перуне, не на волхвах, не на народе.

— Ты меня в угол загнала, — хрипло произнёс он. — Либо режь, либо будь трусом.

— Это твои слова, — тихо сказала она. — У меня другие. Либо режь — либо остановись до того, как тебе придётся резать своих.

— Ты намекаешь…

— Я ничего не намекаю, — перебила Кира. — Я тебе говорю прямо: если ты сейчас не остановишься на чужих, придёт день, когда тебе принесут своих. И ты уже не увидишь разницы.

— Уходи, — глухо сказал он наконец. — Из покоев. Сейчас. Пока я…

— Пока я не сказал того, о чём пожалею.

— Я и так уйду, — тихо ответила она. — Но ты запомни. Не меня. Слова.

— Я всё помню, — устало сказал он. — И плеть. И крик мальчишки. И твой нос. И…

— И то, как ты тогда…

Он резко оборвал начатую было фразу — не договорил, не выкрикнул, даже не закончил движение губами. Воздух будто застыл между ними, напряжённый, тяжёлый, готовый в любой миг взорваться новым спором или криком. Владимир замолк, глаза его метнулись к узелку, к плащу, к её рукам, и он сам будто съёжился, склонился над столом чуть ниже, подальше от света, от неё, от всяких объяснений.

Кира, молча, не опуская взгляда, взяла свой узелок обратно со стола. Пальцы сжали ткань крепко, до побелевших костяшек. Она приподняла его на локоть, держа чуть впереди себя, как щит, как последнее своё имущество, за которое ещё можно держаться.

Ткань была тёплой, ещё хранила её запах, но сейчас это уже не имело значения: вещи были нужны не для жизни, а чтобы не остаться совсем ни с чем. Она стояла прямо, и этот её жест — быстрый, точный, твёрдый — не оставлял места для просьб или уговоров.

Владимир не двигался, только глаза его следили за ней, как за тенью, которая в любой момент может исчезнуть совсем. В комнате снова стало тихо, только сквозняк лениво колыхал занавеску на окне, и весь дом казался настороженным, сжавшимся вместе с ними в этом небольшом пространстве у стола, где решалась их жизнь.

— Завтра ещё будет день, — сказала она. — И послезавтра.

Она задержалась на мгновение.

— У тебя есть время решить, кем ты встанешь перед людьми. Кем угодно — только не богом. Бога из тебя всё равно не выйдет.

— А кем выйдет? — зло спросил он.

— Человеком, — просто ответила она. — Или тем, кого потом будут вспоминать как чудовище. Даже те, кто сейчас тебя боится.

— Ну а ты? Ты кем будешь?

— Я буду той, кто вывел сына из-под ножа, — сказала Кира. — Этого достаточно.

— Кира…

Она остановилась у двери, не оборачиваясь.

— Что?

— Если… если я скажу этим, чтоб… чтоб жребий больше не кидали… ты сможешь…

Он шумно вдохнул.

— Ты сможешь хотя бы не смотреть на меня так, будто я уже мёртвый?

— Посмотрим, — сказала она. — С мёртвыми проще — от них хотя бы не ждёшь, что они изменятся.

— Ты жестокая, — хрипло сказал он.

— Нет, — ответила она. — Я живая. Это у вас тут забылось, как это — жить, а не резать.

Кира открыла дверь, впуская в комнату резкий, сырой холод с пустых ночных коридоров. Воздух пах влажной древесиной, пеплом и чем-то далеким, весенним — но этот запах не смягчал, а только подчёркивал разницу между светом комнаты и чужой, остужающей тьмой снаружи.

Она задержалась на пороге, не оборачиваясь, голос её прозвучал глухо, устало, но в этих словах была холодная твёрдость:

— Запомни. Этой женщины, которая помнила тебя шестнадцатилетним, завтра не будет. Останется только та, которая уйдёт, если ты ещё раз дашь кровь.

Тени на стенах дрогнули. Кира шагнула за порог — шаг был твёрдым, даже в лёгкой неуверенности чувствовалась окончательность, как у человека, который уже не просит разрешения. Узелок с вещами плотно прижимался к боку, дорожный плащ скользил по полу, цепляясь за порог последним складчатым швом.

Дверь за её спиной прикрылась тихо, будто даже она не хотела потревожить эту новую границу, не хлопнула, а только встала на место — окончательно, непреклонно.

Владимир остался в полумраке, в одиночестве, с кубком в стиснутой руке. Он смотрел на пустое место у порога — туда, где ещё миг назад стояла Кира, где её тень ещё задержалась на миг в золотистом свете очага. В глазах его стояла растерянность, злоба, что-то детское и бессильное.

Он медленно поднял кубок, поднёс к губам, но не сделал ни глотка. Опустил его обратно на стол, так неловко, что густой мёд плеснул через край, тяжёлой, липкой каплей скатился по ободу и упал на запёкшуюся скатерть. На руке дрожали мелкие пятна — не то пот, не то тень от свечи, не то ещё невысохшая кровь.

Владимир тихо выругался, голос звучал сдавленно, почти беззвучно. Он провёл ладонью по лицу, размазывая по щеке пот, следы мёда, чужую пыль. Будто пытался стереть что-то липкое, что прилипло не только к коже, но и ко всей этой ночи, к словам, что остались висеть в воздухе, к воспоминаниям, от которых уже не отмыться. Всё, что было простым — ушло, растворилось вместе с её шагами.

Он остался один — с холодной тенью, с запахом дыма, с тяжёлой чашей, с пустым домом, который теперь стал гораздо шире и гораздо пустее, чем когда-либо прежде.