Княгиня из будущего

Дым стлался плотнее, тяжелее, закрывал вид на дальние дворы, пропитывал всё пространство вязким запахом гари и угля. Воздух стал почти непроницаемым — влажным, тёплым, обжигающим. Крики, лязг, спор разом стихли на мгновение: все обернулись на этот грохот, кто-то отпрянул, кто-то наоборот сделал шаг ближе, чтобы посмотреть, не остался ли в доме кто‑нибудь из своих.

Олаф не шелохнулся — он стоял у шатра всё так же, сжав копьё, только глаза его на секунду сузились, отражая отблески пламени. Кира тоже невольно вскинула голову, следя за пламенем: в алом мареве, на фоне чёрного неба, казалось, что рушится не дом, а сама жизнь, привычная и неизменная. Земля под ногами ещё сильнее залипла грязью, смешавшейся с гарью, а лагерь на миг замер в ожидании — когда же этот огонь проглотит всё до последней щепки.

— Вот, — сказал Олаф. — Сейчас, значит, закончат. Потом князь придёт гордый, как петух. Ему нужно показать, что всё под контролем.

Кира сжала пальцы.

— А ты так спокойно об этом говоришь?

— А как ещё? — он пожал плечами. — Ты либо привыкаешь, либо сходишь с ума. У тебя какой путь?

— Я… — она замялась. — Я просто делаю то, что могу.

— Многие так говорят. Но мало кто потом выдерживает.

— Значит, буду одной из тех, кто выдержал.

Олаф кивнул, будто так и должно быть.

— Тогда держись, — сказал он. — Потому что дальше хуже.

Крик ворвался в лагерь так близко, что уже нельзя было притворяться, будто это где-то там, далеко за дымом. Он был яркий, пронзительный, такой, что казалось — воздух на секунду зазвенел, стал острее, будто рвётся на части. В этом крике слышалось всё: страх, боль, злость, бессилие. Ему отвечал только собственный звон в ушах, а потом вдруг — неожиданная, густая тишина, в которой не осталось ни звука, ни даже эха, только слабый шорох костра и треск гари.

Кира зажала пальцы сильнее на ткани плаща, но сразу заметила, что они предательски дрожат. Дрожь шла от плеч к локтям, стекала в ладони, как холодная вода, от которой нельзя согреться. Всё тело стало каким-то чужим: ноги налились ватой, дыхание стало поверхностным, в горле пересохло. На секунду захотелось закрыть уши руками, спрятаться лицом в колени, лишь бы не слышать этих криков, этой тишины после них, но она только сильнее сжала пальцы, сжавшись в себе.

В лагере кто-то посмотрел в сторону деревни, другие застыли на месте, будто все вместе замерли в одной точке, не зная — ждать ли следующего крика или бежать, чтобы не услышать его вовсе. Над головой клубился дым, плыл низко, давил на грудь. Запах жжёного дерева, крови и страха был теперь не только вокруг, но и внутри — в самой Кире, в её дыхании, в каждом движении.

— Что там?

Олаф прислушался.

— По звуку… — он наклонил голову, — добивают оставшихся. Долго возились, значит, кто-то спрятался.

— А дети?

Олаф посмотрел на неё долгим усталым взглядом.

— Княгиня, — сказал он. — Когда горит деревня — все одинаковые.

— Если хочешь узнать точнее, — добавил Олаф, — спроси у него.

Кира медленно подняла голову, чувствуя, как кожа на шее покрывается мурашками. Сквозь дым и шевеление лагеря прямо по размытой дороге шёл Владимир. Тяжёлый плащ тянулся по грязи, на нём виднелись широкие, неровные чёрные разводы — следы пепла, копоти и крови, затёртые до серых пятен. В руке он сжимал меч, сталь казалась тёмной, как будто и оружие устало от сегодняшней ночи.

Лицо у Владимира было неподвижным, словно вырезанным из известняка: ни тени торжества, ни злости, ни даже утомления — только ледяная пустота, застывшая в глубине глаз. Взгляд проходил мимо людей, скользил по сгоревшим срубам, по раненым и живым, но нигде не задерживался. Шаги его были медленными, тяжёлыми, в каждом — больше усталости, чем гнева.

Он подошёл вплотную, остановился рядом с Кирой. Меч по-прежнему был в руке, но висел как обуза. Владимир чуть тряхнул кистью, стряхнул куски грязи с ладони, размазывая свежие пятна по пальцам. Жёсткая, заскорузлая рука от этого стала ещё грубее. Плащ, тяжёлый от дыма, на мгновение расправился, и запах гари и железа стал резче.

Он не сказал ни слова. Просто стоял — камнем среди хаоса, не замечая ни своих людей, ни дыма, ни тех, кто смотрел на него в ожидании хоть какого-то приказа или объяснения. Между ним и Кирой оставалась пустота, не заполняемая ни взглядом, ни словами — только тяжёлое, вязкое чувство, что ничего уже нельзя изменить.

— Закончили, — сказал он сухо.

— Что… что там было?

— Что обычно, — ответил он. — Они сопротивлялись.

— Там были дети?

— Они всегда там.

— И что ты…

— Кира, — перебил он. — Не начинай. Не сейчас.

— Я просто… хочу знать.

— Зачем? — он нахмурился. — Это ничего не меняет.

— Для меня меняет, — сказала она.

— Кира, мы в походе. Это не терем. Тут никто никого не выбирает. Тут делают то, что нужно.

— Убивать детей — «нужно»?

Владимир резко обернулся.

— Не кричи на меня.

— Я и не кричу, — сказала она тише. — Я спрашиваю.

— Да чего ты добиваешься?! — взорвался он. — Чтобы я сказал: «Нет, Кира, я нежный и мягкий, я никого не трогаю»? Такого не будет! Это война!

— Война — это когда враги вооружены, — сказала она. — А дети…

— Не будь дурой! — он шагнул ближе. — Если они вырастут — вернутся. Или их старшие братья. Или отцы. Ты думаешь, я сам хочу этим заниматься?! Я делаю, что должен.

— А кто решает, что ты «должен»? — спросила Кира. — Боги? Жрецы? Ты сам?

— Я… — он сглотнул, — я отвечаю за людей. За землю. За дружину.

— А я — за сына, — сказала она. — За то, каким он вырастет.

— И ты опять про это.

— А о чём мне ещё говорить? — спросила она тихо. — Ты хочешь, чтобы он видел всё это как норму?

Владимир провёл рукой по лицу, оставляя грязные разводы.

— Кира… — голос его стал глуше. — Не трогай сейчас Братислава. Не здесь. Не в походе.

— А когда? — спросила она. — Когда ты вернёшься и скажешь ему: «Сын, это мужская работа»? Ведь так будет, да?

— Мы поговорим, когда вернёмся. Не сейчас.

— Сейчас — лучшее время, — сказала она. — Потому что сейчас ты настоящий. Не в тереме, не под богами. А вот… вот такой.

Он бросил взгляд — усталый, злой.

— Я устал, — сказал он. — Я не собираюсь обсуждать мораль, когда на руках ещё кровь.

— А у меня она тоже есть, — сказала Кира. — Только я её не наношу — я смываю.

На миг всё стихло — даже деревья будто перестали скрипеть. Владимир смотрел на неё долго — слишком долго.

— Ты меня ненавидишь сейчас, да? — тихо спросил он.

— Я… — она запнулась, — я боюсь тебя.

— Бойся, — сказал он. — Это честно.

Владимир задержался на миг, будто собираясь что-то сказать или сделать, но ни взглядом, ни движением не дал ни малейшего знака. Затем повернулся, не оглянувшись, и медленно зашагал дальше — каждый шаг был тяжёлым, будто земля цеплялась за ноги, будто каждая пройденная сажень давалась с усилием. Плащ волочился по грязи, меч волочился по боку, и за его спиной оставалась только размытая полоса следов, которые тут же затягивала слякоть.

Он уходил, словно всё уже было сказано, всё решено, а остался только дым да гул в голове.

Олаф, стоявший неподалёку у шатра, выпрямился и медленно подошёл ближе. Его походка была неровной, тяжёлой, ноги вязли в грязи почти так же, как у князя, но в каждом шаге сквозила иная усталость — старая, прожитая, выученная годами. Он остановился рядом с Кирой, опёрся обеими руками на копьё, переводя дыхание. Лицо его было задумчивым, суровым, глаза бегло скользнули по Кире, по лагерю, по дороге, по исчезающему за дымом Владимиру.