Страница 302 из 475
— Сама виновата, — пробормотал он, уже тише, словно уговаривая не её, а себя. — Да. Сама. Я ж тебя предупреждал. Я… я много раз говорил: не перечь. Никогда… не перечь. Я же князь. Я… я не могу… чтоб при мне… кто-то…
Он тяжело опустился рядом, неловко, и половица под ним громко хрустнула, сухо и жалобно. Он опёрся локтем о колено, наклонился вперёд и снова уставился на неё, не отводя взгляда.
— Ты… ты же знаешь, что я не хотел так. Ну… я не хотел. Просто… ты же… ты же меня злишь. Ты же такая… ты ж всегда… слово в слово.
Он ткнул пальцем ей в плечо — почти осторожно, будто проверяя, чувствует ли, и от этого прикосновения боль вспыхнула резче, чем от грубого удара.
— Ты спишь, да? Ну и ладно. Я тебе скажу… скажу всё равно.
Он нагнулся ближе, так что дыхание тяжело ударило ей в ухо, горячее, влажное, пропитанное усталостью и злостью.
— Ты же понимаешь… я устал. Все эти походы… эти… болваны вокруг… никто ничего не делает нормально. Всё… всё на мне висит. Всё. Страна, дружина, торговля, города, эти… болвары… булгары… да какая разница…
Он вздохнул, и вдох его дрогнул, сбился, будто в груди что‑то на миг застряло.
— Я же не могу… я же не могу быть мягким. Если я буду мягким, меня разорвут. Ты понимаешь?
Он провёл ладонью по её голове медленно, размеренно, почти равнодушно, как гладят животное, не ожидая ответа. Пальцы скользили по волосам, прижимая их к коже, и в этом движении не было ни нежности, ни злобы — только привычка.
— А ты… ты просто должна была… не лезть, — пробормотал он, глядя куда‑то мимо неё. — Ну… не говорить эти слова. Вот и всё. Тогда бы я… тогда бы не… ну…
Он осёкся, замолчал, словно потерял нить, и пальцы снова прошли по её волосам, медленно, лениво, с лёгким нажимом.
Кира с трудом удержалась, чтобы не вздрогнуть, не выдать себя ни движением, ни дыханием.
«Если шевельнусь — он продолжит. Если открою глаза — он начнёт оправдываться громче. Если скажу хоть слово — он решит, что я простила. Спать. Только спать».
Он шумно втянул воздух, и голос его сделался мягче, расплылся, стал вязким, пьяно‑тёплым.
— Я… я же люблю тебя. Ну… когда-то любил. Не знаю. Может, и сейчас. Просто… просто мы… мы оба… такие…
Он усмехнулся криво, угол рта дёрнулся.
— Сложные. Ты — сложная. Очень. Слишком. И… и худая стала. Я заметил. Ты… ты больная, что ли? Или это… ну… ты специально не ешь?
Он наклонился ниже и коснулся пальцем её щеки — там, где кожа была тёплой и напряжённой, где проступал свежий синяк. Палец задержался, будто проверяя.
— Болит? Ну конечно болит. Но я ж… я ж не сильно. Я мог бы сильнее. Я… я себя держал. Честно.
Он тяжело выдохнул, словно весь вес вдруг навалился на грудь, плечи опустились.
— Просыпайся. Ну… ну давай. Я… я хотел поговорить. Нормально. Я хотел… ну, ты понимаешь.
Он тронул её за плечо, сначала осторожно, потом чуть сильнее, коротко встряхнул.
Кира не шелохнулась, дыхание оставалось ровным, неглубоким.
Он повторил, уже с раздражением, надавливая сильнее:
— Эй. Кира. Проснись, ну.
Тишина между ними повисла плотной, и в ней слышалось только его дыхание и слабый скрип пола под его коленом, а потом сорвавшийся, глухой звук, похожий на приглушённое ругательство, выдохнутое почти без голоса
— Да что ж ты… ну ладно. Спи. Спи, раз так.
Он поднялся медленно, неуверенно, покачнувшись, словно пол под ногами вдруг стал мягким. Постоял над ней ещё несколько секунд, тяжело дыша, будто ожидал — сейчас, вот сейчас она подаст голос, шевельнётся, выдаст себя. Потом снова накрыл её волосы ладонью, задержал руку и провёл по ним в последний раз, неровно, с усилием, будто не знал, куда девать это движение.
— Я… я приду завтра. Ладно? Ты… ты не сердись, ладно?
Кира не ответила, даже дыхание не сбилось.
— Ты же… ты же моя… — он не договорил, осёкся, тяжело вздохнул, развернулся и, цепляясь ногами за порог, шатаясь, пошёл к двери.
Щеколда лязгнула резко, сухо, с металлическим звуком, который на мгновение прорезал пространство.
Тишина вернулась в светлицу, тяжёлая, пустая, наполненная только слабым запахом перегара и ночной сырости.
Кира ещё долго не открывала глаз, лежала неподвижно, прислушиваясь, убеждаясь — шаги растворились, дыхание исчезло, никто не стоит за дверью, никто не вернётся внезапно. Время тянулось густо, вязко, словно растопленный воск, и только когда дрожь в груди стала стихать, она медленно приоткрыла веки.
Слабая лучина давала почти никакого света. Потолок терялся в темноте, казался пустым, чужим.
И Кира хрипло, едва слышно произнесла, словно проверяя собственный голос:
— Всё. Тут уже ничего нет.
Она лежала на полу, израненная, с саднящей спиной, с ноющей щекой, но внутри — холодная, ясная, собранная, как лёд, который больше не трескается.
— Между нами… — слова давались с трудом, — всё умерло.
Они зависли в темноте, не находя выхода, не отражаясь ни от чего.
Потом она повернула голову — медленно, через боль, — и выдохнула:
— Ты стал чужим. Слишком чужим.
Глаза её снова закрылись, дыхание выровнялось, а тишина в светлице продолжала лежать тяжёлым слоем, не размыкаясь, не исчезая, будто чего‑то ещё ожидала.