Страница 257 из 475
— Кира, подожди. Скажи хоть что-нибудь. Что угодно.
Он протянул к ней руку, но пальцы замерли в воздухе.
— Я всё сказала.
Её голос прозвучал сдержанно, почти безжизненно, и полог опустился, отделяя её фигуру от света очага, от тяжёлого воздуха шатра, от всего, что ещё связывало их за этот вечер.
За тканью затихли шаги. Пару секунд слышно было только, как ветер метался снаружи, бил по пологу с резкой настойчивостью, а угли в очаге слабо потрескивали, разбрасывая багровые искры по чёрному золистому полу.
Владимир остался стоять на месте, не двигаясь, спина его чуть согнулась, кулаки сжались так, что побелели костяшки. Тени от костра ползли по его лицу, делая его старше и усталей.
— Чёрт… — прошептал он глухо, опуская голову, — чёрт, Кира… это не так должно было быть.
Он опустил руку, так и не решившись сделать ни шага, ни слова вдогонку.
Ответа не было.
В шатре повисла такая тишина, будто стены навалились, сдвинулись, лишая воздуха, отгораживая от всего мира. Ветер снаружи метался, хлопал пологом её половины шатра — настойчиво, как будто кто-то всё пытался войти, да не решался.
Кира вошла внутрь, не стала зажигать лучину, шагала вслепую — ступни тонули в ворсе шкуры. Она сразу опустилась на колени, словно ноги отнялись, всё тело налилось странной ватной тяжестью.
Шкура под ней была холодной, не греющей, жесткой; дублёный мех впитывал дыхание, а запах сырости и старого дыма щекотал нос, мешал дышать ровно. Она уткнулась лицом в ворс, прижала ладонью рот, чтобы ни один звук не вырвался наружу.
Тело содрогалось — короткие, судорожные вздрагивания, потом рыдания, глухие, так что даже ветер не мог их перебить. В груди всё сжималось, выворачивалось, будто кто-то с силой тянул изнутри.
«Ну всё. Всё. Хватит. Очнись. Ты же знала. Знала. С первого дня».
Кулак сжался до боли, медное кольцо впилось в кожу, оставляя острый след. Кира не отпускала, только сильнее прижимала его ко лбу, чтобы не разлететься на части.
За спиной раздалось тихое шевеление — Братислав перекатился во сне.
«Что ты думала? Что он будет… что? Верным? Одним? Ты что, с ума сошла? Тут так не бывает. Ты же видела. Видела сто раз».
Она выдохнула прерывисто, воздух сорвался — холодно, почти больно. Ворс под лицом намок, стало тяжело дышать, щёки горели.
— Тихо… тихо… — прошептала она сама себе, но голос сразу дрогнул, сорвался на хрип. — Не надо, слышишь… хватит…
Она оторвалась от шкуры, тяжело подняла голову. Воздух был густой, горячий от дыхания, кожа на лице пылала, будто её били. Пальцы дрожали, когда она провела ими по щеке — влажная, горячая, липкая от слёз.
— Дура, — выдохнула она едва слышно, — ну что ты хотела? Что ты… что он…
Плечи дёрнулись, дыхание сбилось, слова прерывались на вдохах. Губы дрожали, как у человека, который уже не пытается держаться.
Полоска света от костра, пробивавшаяся под пологом, дрожала, будто сама боялась войти внутрь. Тень Киры металась по стенам шатра — будто там, за её спиной, кто-то ещё сидел, наблюдал, не вмешиваясь.
— Он же сказал, — попыталась она говорить ровно, но голос ломался, — сказал же… что ему надо. Всегда надо. И ради дела, ради крови, ради… этих всех… — она ударила кулаком в шкуру, звук вышел глухой, будто ударила в живое. — А ты… что? Ты думала… что тебя выберут?
Она всхлипнула, коротко, а потом вдруг засмеялась — низко, хрипло, без воздуха. Смех сорвался, будто споткнулся.
— Выбрать… тебя, — прошептала она, — конечно. Хорошее дело.
Смех оборвался, плечи вздрогнули, ладонь снова легла на рот, чтобы не разбудить сына.
— Тихо… Братислава не буди… тихо…
Она втянула воздух рвано, будто после долгого погружения. В груди что-то хрустнуло — не физически, а внутри, там, где всегда было её упрямое, живое тепло.
«Любовь. Да какая любовь? Ты не жена. Ты не жена. Ты просто… удобная. Ты первая, пока удобная».
Слёзы снова пошли, тяжёлые, горячие, с привкусом соли. Она стёрла их тыльной стороной ладони, но сразу почувствовала новые — будто тело само выбрасывало то, что не могло больше держать.
Кира сорвала с пальца медное кольцо — резко, будто оно жгло кожу. Металл лизнул светом от костра, дрожал в её пальцах. Она подняла его к глазам, вгляделась — в крошечные царапины, в отполированный край, в то, как её собственное лицо искажалось в крошечном отражении.
Хотела бросить. Рука дёрнулась — резко, почти с болью в запястье.
Но остановилась.
Кольцо легло в ладонь. Маленькое, тёплое от её кожи, как живое.
— Нет… — сказала она почти беззвучно, едва разжимая губы. — Не сейчас…
Ладонь с кольцом медленно закрылась, будто сама собой, и Кира прижала её к груди. Сквозь тонкую ткань чувствулась неровность металла, будто он бился там, где должно быть сердце.
— Ты же знала… — прошептала она. — Ты же знала, что будет больно. Что он… что он не сможет иначе. И всё равно… всё равно…
Голос захлебнулся. Она склонилась вперёд, уткнулась лбом в колени, плечи сжались. Воздух был тяжёлым, горячим, и казалось, будто весь шатёр давит сверху, не даёт вдохнуть.
— Господи… зачем я… зачем…
Слова дрожали, застревали. Она попыталась втянуть воздух, но горло сжалось, будто от удушья.
— Я… я же не могу это… я не могу… — выдох сорвался в шёпот, с хрипом.
Полог шатра едва дрогнул — то ли от ветра, то ли от чьих-то шагов снаружи. Кира резко подняла голову, затаила дыхание. Сердце ухнуло, будто провалилось куда-то в живот.
Но никто не вошёл.
Только ветер. Холодный, живой, несущий запах снега и дыма.
Она снова опустила голову, лоб коснулся шкуры. Мех был мокрым от слёз, лип к коже.
— Завтра… — прошептала она, еле слышно. — Завтра я смогу… сейчас — нет. Сейчас я… я не могу.
Из темноты донёсся тихий, детский звук — короткий соп, негромкое дыхание. Братислав перевернулся, прижал кулачок к щеке.
Кира повернула голову к нему. В полумраке виднелся маленький комочек на мехе, укрытый до ушей, — живое тепло, последнее, что у неё осталось. Она потянулась, медленно, чтобы не разбудить, и положила ладонь ему на спину. Тонкое дыхание под пальцами — ровное, доверчивое — чуть дрогнуло, словно ответило.
— Ты есть, — прошептала она едва слышно, губы почти не двигались. — Ты один.
Слова повисли в воздухе, как клятва, как последняя нить, удерживающая её в этом мире. В груди снова что-то рвануло — не боль, а будто сердце споткнулось и упало.
«Живи ради него. Только ради него. Всё остальное — ложь. Всё остальное — сделка».
Она закрыла глаза, пальцы вцепились в шкуру так сильно, что ногти заскрежетали по жёсткому ворсу. Колени подались вперёд, дыхание стало неровным, коротким. И она снова заплакала — без звука, без воздуха, так, что дрожали рёбра, и каждая судорога отзывалась болью в животе. Плечи ходили, как будто она сдерживала крик. Горячие слёзы падали на мех, впитывались, исчезали.
Так продолжалось долго — до тех пор, пока дыхание не стало едва слышным, а сил не осталось совсем.
Рассвет скользнул под полог шатра осторожно, едва заметно — будто туман, который проникает в щели, не тревожа ни воздух, ни покой. Лёгкий свет расползался по тканям, ласкал обвисшие складки, цеплялся за медные чаши, за скрученные ремни и за лицо Киры. Она не моргнула. Глаза были раскрыты — не от отдыха, а от того оцепенения, что приходит после долгой бессонницы. Под веками темнели синие круги, и даже в профиль в её чертах читалась усталость — та, что наваливается после ночи, в которой не случилось ничего хорошего.