Княгиня из будущего

Вдруг один из молодых воинов, ещё не отвыкший от робости, шагнул вперёд, перехватил взглядом Киры, дыхание его дрогнуло:

— Княгиня… — Голос его звучал глухо, хрипловато, он будто боролся с собой. — Я… хотел спросить…

— Что? — Кира не повернула головы, голос её оставался ровным, твёрдым, будто лезвие на морозе. Взгляд скользнул по лицу воина — настороженно, без намёка на испуг.

Парень смялся в плечах, взгляд его метался по полу, по стенам.

— Вы… вчера… куда ходили ночью? — Он словно проклинал себя за каждое слово. — Я видел, как дверь светлицы открывалась. Подумал… может, вам помощь нужна была…

Воздух сгустился. Владимир резко шагнул к нему, сапог скрипнул по полу. Воина прижало к стене, плечи его сжались.

— Ты видел? — Голос Владимира хлестнул, будто ветка по лицу, в тоне дрожал металл. — И что дальше? Что сказать-то хотел? Думаешь, княгиня бродит по ночам, как призрак? Или, может, ей сторож у двери нужен? Или права у неё нет выйти?

Парень едва слышно сглотнул, лицо его налилось краской, на лбу выступил пот.

— Н-нет, княже… я просто… — Голос его сбился на хрип, он почти шептал.

— Просто что? — Владимир навис, брови сошлись. — Глаза чистить научись. Ночь на то и ночь, что люди ходят.

Он склонился ближе, так что парень не смел дышать.

— Если ещё раз услышу, что ты подглядываешь — выгоню. Понял?

Парень затрясся, кивнул так, что едва не стукнулся лбом о столб, губы его задрожали.

Владимир выпрямился. Он даже не оглянулся на Кирy — только коротко повёл плечом, и они пошли дальше по коридору.

Дальше, к промежуточной лестнице. Здесь было пусто: только эхо шагов, только серая полоса света из окна, падающая на пол. Владимир вдруг остановился, сжал перила так, что пальцы побелели, и выдохнул сквозь зубы.

— Прости. Не удержался, — произнёс он, хрипло, едва слышно.

Кира едва заметно качнула головой, плечи её оставались прямыми.

— Зато хорошо сыграл, — её голос не дрогнул, в нём не было ни одобрения, ни укора.

Владимир зло скривил губы, лицо стало жёстче.

— Это не игра. Я хотел ему глотку вырвать, — процедил он сквозь зубы. В глазах вспыхнула тёмная злость, мгновенная, будто тень.

— Тем лучше, — коротко отозвалась Кира, рука её мелькнула, коснулась его локтя — легко, как признак, что поняла. — Иди вниз. Пусть видят, что ты занят. Я спущусь в подклет.

Он задержал дыхание, сжал губы, будто что-то удерживал. Потом поискал глазами, хмурясь.

— Ты… если что… — Он замялся, поискал слова, вдруг стал упрямо неловким. — Стукни два раза по камню у входа. Я… услышу.

Кира кивнула, не улыбнулась, не сказала больше ни слова.

— Хорошо, — произнесла она тихо, но так, что не осталось сомнений.

Он замер, на секунду, будто хотел сказать что-то ещё. Взгляд его стал острым, тяжелым, в нём мелькнула тревога, спрятанная под слоями злости и власти.

— Если увидишь хоть одного не того — зови. Немедленно, — проговорил он, голос его стал низким, глухим, будто отдавался в камне под ногами, не оставляя простора для возражений.

— Увижу, — отозвалась Кира, не поднимая глаз, но в голосе её сквозила осторожная решимость, как тонкая стальная нить.

— И не геройствуй, Кира. Слышишь? Не надо… — Он вдруг опустил плечи, голос его смягчился, будто стал моложе.

Она приподняла бровь, чуть повернув голову, и на лице мелькнула тень улыбки.

— Владимир, ты сейчас пытаешься сказать мне не геройствовать, стоя под стеной, по которой завтра сам полезешь ночью? — спросила она, и в голосе прозвучала лёгкая, почти тёплая насмешка, как скрип свежей древесины под ногами.

Он откашлялся, отвёл взгляд, лицо его на миг потемнело, потом расслабилось.

— Ладно. Да. Глупость сказал, — буркнул он, черты лица его вдруг стали мягче, исчезла жесткая маска.

Кира улыбнулась чуть заметно, губы дрогнули, в глазах мелькнуло что-то живое — надежда или усталость.

Она коротко кивнула, не сказав больше ни слова, и пошла вниз, по гулкой лестнице, в прохладную тень подклета. С каждым шагом она чувствовала, как плотнее сжимается свёрток в руке: кусок хлеба, нож, тонкая верёвка — всё, что она могла взять.

Владимир выпрямился, шагнул вперёд, резким движением пригладил плащ, подбородок его стал гордым, голос взвился над залой:

— Так! Кто там сказал про охоту? Готовьте копья! И чтоб без вашей обычной ленивости, а то я вам всем покажу, как я «беспокоюсь»!

В горнице сразу поднялся нервный смех, кто-то громко хлопнул ладонью по столу, сапоги застучали — все выглядело так, будто ничего не менялось, будто это было простое утро при вспыльчивом князе.

Кира слышала этот шум уже из тёмного преддверия подклета, где влажный воздух пах камнем и древним деревом. Она крепче сжала свёрток, сердце колотилось в груди, будто отбивая счёт до ночи.

В темноте подклета, на холодном камне, начиналась их тропа — не путь к победе, а единственная возможность не стать частью той серой массы, что дышала за стеной, выжидала, нюхала воздух, как волки.

Ярославово дворище гудело, словно потревоженный улей: по утоптанной, сырой земле нервно ступали кони, перебирая копытами так, что грязь летела брызгами; мужики орали друг на друга, торгались до хрипоты, спорили, перебивали, и даже стоявшие поодаль пытались урвать своё слово. Над всем этим клубился тёплый, приторный дым — пахло подгоревшим мясом, патокой, которую жаровни выбрасывали вместе с едкой вонью конского пота и сырых, ещё не просохших мехов.

Ветер рвался между толпящихся фигурами, бил в щеки колючим холодом, вызывал слёзы у тех, кто стоял с краю, но люди не расходились: все тянулись взглядами к помосту, где стоял князь — будто эта сцена была единственным, что удерживало их здесь.

Владимир возвышался на грубом, сколоченном настиле, словно был тут своим — и даже больше: хозяином. Он держал спину прямо, шаг у него был почти небрежно-упругий, а в лице скользила ленца — так, что незнакомому могло бы показаться, будто ему и впрямь хорошо. Но взгляд его не стоял на месте: глаза метались по кругу, выискивая среди бояр что-то своё, зацепляясь за каждое движение губ, каждый кивок, мелькание рук.

— Этот? Этот жеребец? — Владимир почти выкрикнул, смех вырвался у него резко, будто щёлкнул кнут. — Да он мне в прошлом году чуть ногу не сломал! Ты серьёзно предлагаешь мне ехать на нём? Чтобы меня выкинуло в сосну на потеху всей округе?

Толпа захохотала. Смех разнёсся волной — где-то искренний, от души, где-то нервный, как будто кому-то велели засмеяться, и только у самых ближних к князю губы дрожали от натянутой улыбки.

Бояре сомкнулись полукругом, плотной, вязкой стеной. У каждого мех оторочен серебром, в бородах сверкали массивные серьги, глаза у всех были прищурены — остро, с недоверием, как у хищных зверей, что наблюдают за вожаком, но всегда готовы шагнуть вперёд. На лице Владимира морщинки считывались этими взглядами — будто пальцами, и никто из стоящих не скрывал того, как внимательно его разглядывает.

Один из них, седой, с узкими губами и тяжёлым взглядом, тот самый, что всегда говорил с князем излишне почтительно, отделился от полукруга и шагнул ближе.

— Княже… ты нынче уж больно весел, — голос старого боярина скользнул по воздуху, мягкий с виду, но с едва заметной опасной жилкой. Он говорил, чуть наклоняясь вперёд, будто подслушивая собственные слова. — Мы думали… думали, что тебе не до шуток нынче.