Княгиня из будущего

Чей‑то голос был коротким, сдавленным, в нём ощущалась тревога и торопливость.

— Да, да…

Другой поддержал, шёпотом, словно боялся сказать это громко.

— Сначала отец. Теперь Олег. Кто следующий?

Вопрос прозвучал глухо, будто набат где-то под землёй. За ним повисла пауза.

— Тише ты…

Чужая рука легла на плечо говорящего — жест короткий, нервный, с угрозой.

Толпа замыкалась за спиной Киры, как волны, наступающие одна за другой на холодный берег. Гул множился, но ни один из голосов не терялся, не растворялся — всё было слышно, всё цеплялось за ухо, будто сама площадь дышала этими слухами, страхами, предчувствиями.

Каждый шаг отзывался тяжестью в груди. Воздух казался гуще, чем прежде, и ничто не могло укрыться в этом гуле: ни страх, ни тайна, ни чужая беда.

В тереме воздух стоял плотный, тягучий, будто пахло грозой, хотя за окнами было серо и тихо. Пахло пеплом, кислым потом, кислой капустой и застоявшимися шкурами, впитавшими в себя зимнюю стужу и тревогу. Кира, войдя в горницу, бросила плащ на лавку — ткань скользнула по дереву, оставив след влаги. Она не успела сделать и двух шагов к очагу, где тлели угли, как из полутьмы выступил Добрыня. Его плечи были ссутулены, лоб пересекали две глубокие морщины, взгляд был острый, хищный.

— Ну? Ты слышала?

Он спросил, не потрудившись поздороваться, голос его был хриплым, будто сдерживал крик. В нём чувствовался гнев, едкий, выжигающий всё вокруг.

— Слышала.

Кира ответила спокойно, взгляд её был неподвижен, в голосе — ледяная ровность.

Добрыня провёл ладонью по лицу, кончики пальцев дрожали, словно он пытался стереть с себя чужую вину или страх.

— Я тебе говорил, что дойдёт. Я говорил, что первым уберут того, кто ближе…

Она подняла руку — жест вышел резким, почти грубым, словно бьющий по воздуху кнут.

— Не надо твоих "я говорил".

Он резко выдохнул.

— Ладно.

В слове его было упрямство, но он сдержался, губы его сжались в тонкую полоску, глаза сузились до злых щёлок.

— Тогда слушай. Люди из Деревской послали своих. Там всё плохо. Совсем плохо. Трое дружинников видели мост. И что на мосту было.

Голоса Добрыни становился ниже, осторожней, будто он боялся потревожить память о случившемся.

— Говори.

Кира не подняла головы, голос её был холоден, как лёд, слова короткие, без чувства.

Добрыня замялся, потерев подбородок. Лицо его стало бледным, как известка, взгляд метался, будто искал оправдание.

— Говорят… коня Олега кто-то толкнул. Спугнул. Или уколол.

Он хмыкнул, взгляд стал тяжёлым, голос понизился:

— Толпа как полная кадка. Одного толкни — десять упадут.

Кира слушала, ни один мускул не дрогнул на лице, только дыхание стало тише.

Он не сразу нашёлся с продолжением, потом выговорил, глухо:

— Когда конь понёс — никто ничего не понял. Олег пытался удержать… но…

Добрыня качнул головой, в глазах промелькнула ярость.

— Там не битва была. Давка. Раздавило всех, кто упал первым. И его тоже.

Тишина нависла тяжёлая, тягучая, как вязкая смола. Добрыня сжал кулаки, костяшки его пальцев побелели, он чуть слышно заскрипел зубами.

— А поднимали его люди… свои. Своей дружины.

В его словах было бессилие и злость.

— Это не случайность.

Кира произнесла негромко, но в её голосе появилась жёсткая, стальная нота, будто лезвие проскользнуло сквозь шёлк.

— Конечно, не случайность!

Добрыня сорвался, голос его ударил по стенам, как гром. В глазах сверкнула злость, почти отчаяние.

— Ты думаешь, у Ярополка руки трясутся? Нет. Он сделал это. И дальше будет. Теперь — Владимир. А значит…

Он встретился с Кирой взглядом, и в его глазах не было ни страха, ни сомнения, только жестокая ясность.

— А значит — ты.

Кира кивнула, коротко, почти незаметно, будто кивок был только для неё самой. Лицо её осталось безмолвным, сдержанным, неподвижным, как маска.

— Я знаю.

— Ты не должна была ходить на торг одна!

Добрыня вспыхнул, голос его стал резким, резанул воздух. Щёки налились краской, пальцы сжались в кулак.

— Там шепчут, как псы перед бурей. Один бросит слово — побегут. Хотела среди них стоять без охраны?!

— Мне нужно было услышать самой.

Слова Киры прозвучали ровно, холодно, будто она произнесла их не вслух, а вырезала в воздухе ледяным ножом.

— Могла бы спросить меня!

Добрыня сжал губы, смотрел с упрёком.

— Ты знал меньше, чем они.

На миг он замолчал, нахмурился, щеки посерели. В глазах мелькнул страх, смешанный с горечью.

— И что теперь?

Кира подняла голову, её взгляд стал острым, пронзительным.

— Теперь он убрал первого.

В голосе прозвучал тихий выдох, будто уходило что‑то тяжёлое и невидимое.

— Мы — вторые.

Тишина затянулась, даже треск углей в очаге стал казаться глухим, далёким. Добрыня опустился на лавку, плечи его ссутулились, лицо стало бледным, под глазами легли тени.

— К осени ждать? Или раньше?

— Раньше.

Кира произнесла мягко, но твёрдо, не отводя взгляда.

— Что делать будем?

Он говорил тише, настороженно, будто примерял слова на чужой страх.

— Людей собираешь? Твои вдовы… бедняки… не щит от княжеской дружины.

Кира шагнула к столу, положила ладони на шершавую доску, пальцы её сжались так, что костяшки побелели. Дерево под рукой было холодным, грубым, словно на него ложилась чужая судьба.

— Щит — нет. Но стены — да.

Она выпрямилась, глаза её сверкнули твёрдым светом.

— Они будут моими глазами. Ушами. Принесут новости раньше бояр. Раньше шпионов.

Добрыня покачал головой, уголок рта дёрнулся в кривой усмешке. Взгляд его потеплел, но в нём сквозила усталость.

— Страшная ты…

— Удобная.

Голос Киры был по-прежнему холоден, будто лёд хрустнул под сапогом.

Он смотрел долго, не мигая, глаза его сузились до острых щёлок — в них отражалась тревога, решимость, скрытая усталость.

— А Владимир… что ему скажем?

Голос его был низким, хриплым, будто Добрыня и сам не ждал ответа, а скорее искал опоры в Кире.

Кира закрыла глаза на мгновение, напряжение полоснуло по лицу, скулы заострились. Она открыла глаза, взгляд стал твёрдым, словно в нём застыли камни.

— Всё.

Её голос прозвучал чётко, будто отсекал любую неясность.

— Но когда будет на суше. Пока — нет.

Добрыня прищурился, губы скривились.

— Боишься его ранить?

— Боюсь отвлечь. Сейчас ему нельзя думать о нас. Он должен думать о войне.

Её голос был ровным, уверенным, но в словах чувствовалась усталость.

Добрыня выругался, его голос сорвался на хрип:

— Опять всё на тебе.

Кира взяла плащ, ткань смялась в её ладони, пальцы побелели от напряжения.

— Да.

Она подняла голову, в глазах загорелась суровая решимость.

— Всё — на мне.

Добрыня встал, движение его стало резким, лицо приобрело твёрдое выражение.

— Тогда скажи, княгиня. Что делаем первым делом?