Княгиня из будущего

— Тебе двадцать четыре, — заметил Добрыня, чуть мягче, чем прежде. — Не «всё», а только начало.

— Начало чего?

— Твоего правления.

— Моего конца, — отрезал Владимир. Сказал это просто, без жалобы, без угрозы.

Добрыня собрался возразить, но только переместился ближе, чтобы ветер не унёс слова. Его плечи заслонили кусок неба.

— Я помню, как ты на него смотрел, когда тебе было десять, — негромко проговорил он. — На Святослава. Он всегда возвращался.

— А теперь не вернётся, — отозвался Владимир, даже не пытаясь скрыть боль.

— Так вот, — сказал Добрыня, — ты не обязан быть как он.

— Не могу быть другим.

— Можешь.

— Нет, — голос Владимира стал совсем глухим, упрямым. — Теперь уже нет.

Он неожиданно сжал кулак и со всей силой ударил по холодному камню стены. Глухой стук прорезал ветер, мелкие осколки полетели в темноту, но боли он, кажется, не почувствовал.

— Он ушёл — и всё свалил на меня. Понимаешь? Всё! Теперь я отвечаю за это: за дым, за молоты, за страх, за людей, за ребёнка…

Владимир резко вдохнул, словно в груди что-то сжалось, не давая дышать.

— А я ещё не умею быть старым.

Добрыня пожал плечами, лицо его было закрытое, взгляд уходил в ночь.

— Старым и не надо. Надо быть живым.

— Живой князь долго не живёт.

— А мёртвый никому не нужен.

Владимир усмехнулся, коротко, без искры, будто поперхнулся этим смехом.

— Вот и выбор. Или они, или я.

— Так всегда было.

— Нет, — Владимир посмотрел вдаль, глаза его сузились, тёмные, усталые.

— Раньше я думал, есть ещё третье, — сказал Владимир тихо, словно говорил сам с собой, слова едва слышно терялись в ветре.

— Какое? — переспросил Добрыня, но в голосе не было настояния.

— Неважно.

Он замолчал, глядя на город, где серый дым полз по крышам, а огни дрожали в узких улочках, будто не выдерживали холода.

— Теперь я или они. Третьего не будет.

Добрыня только кивнул, губы его поджались в тонкую линию. Взгляд скользнул по лицу Владимира, задержался на руке, сжимающей край стены, но он ничего не сказал.

— Тогда я пойду. Людей к смене надо, — бросил Добрыня, уже уходя, плечи его растворялись в полумраке башни.

— Иди.

Добрыня исчез, шаги его затерялись в шуме ветра и далёких кузниц. Владимир остался один, над ним нависло низкое небо, снег начал падать — редкий, острый, он садился на плечи лёгкой россыпью, таял на горячей коже, оставляя тонкие дорожки влаги.

Владимир снял шапку, опустил голову, позволяя ветру хлестать по лицу, будто выгоняя из него остатки тепла. Он вдыхал этот ледяной воздух, слушал стук молотов внизу, равномерный и упрямый, — и вдруг почувствовал, как сердце города будто синхронизируется с его дыханием, замедляется, становится крепче.

«Вот и всё», — промелькнула у него в голове тяжёлая мысль.

Он стоял на стене ещё долго, пока снег не покрыл его плечи плотным белым слоем. Потом медленно развернулся, шагнул к лестнице, не оглядываясь ни на город, ни на реку, ни на небо.

Юноша, что поднялся на стену, вниз уже не спускался. Спустился князь.