Княгиня из будущего

Глава 46. Череп в золотой оправе

В горнице стояла удушливая тяжесть, несмотря на то, что окна были приоткрыты — холодный ветер едва проникал в комнату, только тянул за краем узких щелей, не в силах победить тёплый, застоявшийся воздух. Потолочные балки были почерневшими от копоти, и с них медленно капало густое, давно потемневшее масло. Оно разбавляло вонь — острые запахи жареного мяса, кислого мёда, мокрых, плохо выделанных шкур, чеснока и чего-то старого, что навсегда впиталось в древесину стен. Мужи, теснившиеся вдоль длинного стола, сидели плечом к плечу, локти сталкивались, бороды щекотали соседние щеки. Гудение голосов не утихало: каждый, казалось, говорил не для собеседника, а чтобы его просто услышали сквозь этот шум — кто-то перекрикивал, кто-то бурчал в бороду, и весь этот разговор был больше борьбой за внимание, чем делом разума.

Владимир восседал во главе стола, спина его была пряма, локоть упёрт в шершавую столешницу. В пальцах он сжимал тяжёлый кубок, то поднимая его, поднося к губам, то ставя обратно, не делая и глотка. Лицо его было сдержанным, в чертах отражалась усталость, но держался он с той сдержанной уверенной прямотой, как бывает у человека, что знает: на нём — груз чужих взглядов, и доверять здесь можно разве что единицам.

Кира стояла чуть в стороне, не за спиной, а в густой тени у толстого столба. Свет от ламп не доставал до неё; плечи под меховой накидкой напряжённо вздрагивали всякий раз, когда к ней приближались голоса или кто-то из слуг. По залу сновали люди — слуги с мисками и кувшинами, кто-то неловко отдёргивал рукав, чтобы не задеть пламенем, кто-то бросал в общую кадку очередные обглоданные кости, от чего в воздухе вспыхивал новый запах жира.

— Ну что там с посадником? — пророкотал вдруг толстый боярин, вытирая грязные, блестящие пальцы о спутанную бороду. — Опять твои лазили к нему?

Владимир ответил почти сразу, не давая повода для шуток:

— Не мои. Новгородские. Не путай.

Он говорил сухо, не терпя лишних толкований — в голосе не было мягкости, только привычная твёрдость.

— А разницы-то… — начал было другой боярин, но тут чей-то грубый, короткий смешок пронзил зал, словно пробуя, можно ли здесь смеяться всерьёз.

Другой боярин начал было говорить, но чей-то короткий хохот прервал его, словно проверяя, можно ли смеяться.

— Разница есть. Не нравится — выйди и скажи это на площади.

Взгляд Владимира поднялся, тяжёлый и холодный, заставив смех угаснуть, будто накрытый миской. Кира поймала себя на том, что следит не за словами, а за тем, как Владимир держит плечи — не так, как раньше, когда он рвался в любую драку. После родов он стал внимательнее. Не мягче — внимательнее.

— Да мы ж не против, князь. Мы так… про порядок, — проговорил кто-то из бояр, примирительно, но голос его звучал натянуто, словно заученная речь, которую повторяют не впервые.

Владимир резко перебил, даже не повернув головы:

— Про порядок вы помните, когда налоги собираете. А тут — поменьше языком молите.

Его слова повисли тяжело, будто удар кнута, разогнав по углам остатки хмельного веселья. В зале на мгновение стало тише, кто‑то замялся, чья‑то рука неловко потянулась к кубку и тут же остановилась.

У двери, в тени, слуга резко обернулся, будто почуяв неведомую опасность; Кира уловила это движение краем глаза и сама тоже встрепенулась — слишком остро, как собака, когда слышит за порогом чужие шаги. Из‑за стены донеслась неразборчивая возня: тяжёлые сапоги хрустели по ледяному насту, кто‑то буркнул что‑то злое сквозь зубы. Дверь сначала дёрнулась раз, потом другой, наконец с хриплым скрипом распахнулась — в комнату ворвался колючий холод, принесло с собой снежную крупу и свежий запах улицы.

На пороге стоял гонец — ни молодой, ни старый, но измотанный так, что возраст его невозможно было угадать. Лицо у него было серое, почти мышиное, губы растресканы, ресницы слиплись от инея, волосы прилипли к вискам. Весь он держался на каком‑то упрямстве, одной только силе, как будто шагни он ещё — и упадёт, не в силах больше держаться на ногах.

— Князь… Князь новгородский… Владимир… — выдавил он из себя хрипло, словно горло набито песком.

В горнице разом стихло всё: шум голосов сник, даже дыхание стало слышно. Кто‑то негромко кашлянул, ещё кто‑то поставил кубок, медленно, чтобы не звякнуть. Воздух густел, будто кто‑то опрокинул миску с горячим мёдом и все запахи стали приторнее, тяжелей.

Владимир не сдвинулся сразу с места, будто не веря своим ушам, как если бы услышал призрак из другой жизни. Затем резко поднялся, лавка под ним жалобно скрипнула, и лица у стола вытянулись.

— Говори, — бросил он коротко. — С кем ты? Откуда?

— С порогов… С низу, — гонец сглотнул, и Кира разглядела, как трясутся у него руки. — От людей, что вырвались.

— Где отец?

Голос Владимира прозвучал властно, но в нём прорезались не только приказ, но и дрожащая злоба, и что‑то беспокойное, что он едва удерживал внутри себя.

Гонец моргнул, будто пытался уйти от ответа, взгляд его метнулся к полу, потом снова вверх.

— Князь… Святослав… пал.

Слова его словно упали на стол, тяжёлые, как брошенная кость, и не разошлись эхом, а осели в тугом, липком молчании. За столом кто-то коротко ахнул, не по-женски, а грубо, по-мужски, сдавленным дыханием. Один из бояр поспешно перекрестился, тут же мельком огляделся, будто ловя — не увидел ли кто.

Владимир остолбенел, словно ему подрезали жилы, потом шагнул вперёд — медленно, как будто боялся, что пол под ногами вот-вот провалится.

— Ты врёшь. Повтори, — сказал он, голос его был напряжён, почти сорван.

— Пал… — гонец сглотнул, смотрел в пол, — Застава… печенеги… у порогов…

Голос его сначала дрогнул, но он упрямо повторил, не поднимая глаз.

— Кто сказал? Кто видел? — Владимир наклонился к нему так близко, что между их лицами оставалось меньше ладони.

— Видели… — выдохнул гонец, слова его звучали почти как молитва. — Кто с ним был… кто потом по кустам… по снегу… по льду…

Где-то на лавке вдруг резко поднялся варяг, перебивая его недоверчивым голосом:

— Там не снег. Там камень и вода. Что ты несёшь?

— Мне на берегу говорили, я… — гонец задёргался, голос его становился всё беспокойнее, — я не учёный. Я как сказали говорю. Порогов не прошли. Засада. Стрела… потом ближний бой. Их много было.

Он попытался огрызнуться, но, встретив взгляд Владимира, осёкся и съёжился.

— Сколько? — бросил кто-то из толпы, и в вопросе звучала сдавленная тревога.

— Да кто ж их считал… — гонец мотнул головой, будто стряхивая с висков страшное видение. — Как саранча. Печенеги, и ещё кто-то…

Воздух в горнице становился всё плотнее, даже лампы будто светили тусклее.

— И что — тело? — Владимир спросил глухо, голос его дрожал, за каждым словом пряталась сдерживаемая злость.

Гонец заколебался, взгляд его скользнул вниз, пальцы дрожали.

— Не дали вынести. Они… они забрали, — выдавил гонец, голос его сорвался, как треснувшая струна.

В горнице поднялся тревожный шорох — не разговор, а будто волна, прокатившаяся по рядам: кто-то беспокойно подался вперёд, другой, напротив, попятился, отстранился, словно опасаясь заразного дыхания беды.

— Забрали. И всё? — Владимир повторил, тон его был опасно ровным, сталью ложился в воздух.

Гонец опустил голову, сглотнул, быстро оглядел собравшихся, как будто искал хоть тень поддержки в чужих лицах.