Княгиня из будущего

Кира сидела у окна, сутулившись, словно старалась стать меньше, незаметнее. На коленях у неё лежал кусок грубого холста с неровными, дергаными стежками — белая ткань, изрезанная красной ниткой, как рана. Она шила, но игла давно застыла между пальцами, и нитка висела, дрожа от её тихого дыхания.

— Ты опять сидишь, — негромко заметил Владимир, задержавшись у порога. — Хоть бы легла.

Она не сразу ответила, глядя в окно на мутную полоску снега, прилипшую к стеклу.

— Я не хочу, — отозвалась Кира устало, будто это было не вопрос, а упрёк.

— Почему? — Он говорил почти шёпотом, голос прятался между стенами, как будто боялся потревожить ещё что‑то в этой комнате.

— Просто не хочу, — снова упрямилась она, не оборачиваясь.

Мужчина подошёл ближе, шаги его были тяжёлыми, как у человека, который устал и злится на эту усталость.

— Всё ещё болит? — спросил Владимир тихо, чуть наклонившись к ней сбоку.

Она сжала губы, не поднимая головы, пальцы её крепко сжимали ткань, будто можно было спрятаться в этом холсте.

— Иногда, — наконец выдохнула Кира.

— Я позову ту травницу. Говорят, у неё есть мазь из… — начал было он, перебирая в памяти названия, запахи, чужие советы.

— Не надо, — оборвала она его чуть резче, чем хотела. — Хватит мазей.

Владимир остановился, застыл на полпути, будто наткнулся на невидимую стену.

— Тогда что тебе нужно? — Он не умел просить — только спрашивать, только пытаться сделать что‑то, что можно сделать.

Она подняла глаза, тусклые, уставшие, и посмотрела прямо на него.

— Ничего.

Он выдохнул, потёр лоб, словно пытаясь прогнать тяжесть, скопившуюся за день.

— Кира, ты совсем пропала. Говоришь мало, ешь плохо, спишь — я даже не знаю, спишь ли ты вообще, — сказал Владимир, не упрекая, но будто защищаясь.

— Я сплю.

— Когда?

— Когда не слышу, как он плачет, — ответила Кира, и угол её рта едва заметно дёрнулся.

— Он теперь почти не плачет, — осторожно заметил Владимир, словно боялся разрушить что‑то хрупкое.

— Всё равно я его слышу.

Он подошёл ближе, склонился, и хотел было коснуться её плеча, но она тут же напряглась, будто от боли, от неожиданности.

— Не трогай, — тихо попросила Кира, не глядя на него.

Владимир сразу отдёрнул руку, словно обжёгся, и тяжело вздохнул.

— Ты боишься?

Она качнула головой, губы побелели от напряжения.

— Нет.

— Тогда что?

— Просто не трогай.

— Я твой муж, — сказал он спокойно, но где-то внутри голос дрогнул, и едва заметная злость прорезалась в интонации. — Или я уже не муж?

— Ты муж, — выдохнула она глухо, словно пыталась убедить не столько его, сколько себя. — Только не сейчас.

— «Не сейчас» — это когда? — Владимир говорил всё жёстче, в глазах у него застывал холод. — Прошло уже три месяца.

Кира молчала, не поднимала головы, дыхание стало чуть быстрее, будто она хотела сдержать слёзы.

— Я же не требую ничего, — продолжил он тише, сглаживая острые углы в голосе. — Просто… я рядом.

— Я знаю.

— Но ты ведёшь себя так, будто я чужой, — заметил он и отступил на шаг, опустив руки.

Она медленно, почти неуверенно, отложила иглу, будто боялась, что она упадёт, — и посмотрела на ткань перед собой.

— Может, я и есть чужая, — произнесла Кира устало, понижая голос до шёпота.

— С чего ты это взяла?

— С того, что я теперь не та, — пояснила она, и в этом голосе было столько пустоты, будто она сама не верила в возвращение прежней себя.

Он сжал губы, подбородок напрягся, в глазах появилась тень.

— Какая — «не та»?

— Не та, что была раньше, — прошептала Кира, опуская взгляд на свои руки, где тонкая кожа казалась чужой.

— В чём разница?

— В теле, — спокойно, почти безжизненно сказала она.

Владимир замер, будто наткнулся на ледяную стену, которую не смог сломать ни словами, ни прикосновением.

— Тело заживёт, — уверенно бросил Владимир, глядя на неё в упор.

— Нет, — коротко отрезала она. — Оно не заживёт.

— Тебе кажется.

— Мне не кажется.

Он опустился рядом, осторожно, чуть боком, будто боялся спугнуть.

— Послушай, всё можно вылечить. Всё. Если не здесь, позовём лекаря из Киева.

— Ты ничего не понимаешь.

— Тогда объясни!

Она подняла глаза — тяжёлые, тусклые, как после долгой болезни.

— Я не могу даже держать себя, когда смеюсь. Когда встаю. Когда кашляю.

Он моргнул, в лице мелькнула растерянность.

— Что значит «держать»?

— Всё.

Владимир замолчал, опустил взгляд в пол. Плечи его слегка опали.

— Такое бывает после родов, — неуверенно выдавил он. — Потом проходит.

— Не у меня.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я чувствую. Каждый день.

Он сжал колени, подался вперёд, локти упёрлись в бедра.

— Я всё равно рядом.

— Не надо быть рядом.

— Почему?

— Потому что я грязная.

— Перестань.

— Это правда.

— Кира, — голос стал едва слышным, глухим. — Никто не чист. Никто.

— У тебя чисто. У меня — нет.

Он посмотрел на неё. Кожа стала бледной, губы потрескались, волосы спутались, и глаза — пустые, выцветшие, словно в них ничего не осталось, кроме усталости и чего‑то холодного, неживого.

— Я всё равно… — начал Владимир, делая шаг вперёд.

— Не трогай! — резко перебила Кира. — Не надо жалости.

— Это не жалость.

— А что тогда?

— Любовь.

— Не называй это так, — тихо, почти умоляюще произнесла она, отворачиваясь.

— А как назвать?

— Я не знаю.

Он сжал кулаки, костяшки побелели.

— Скажи хоть что-нибудь, — выдохнул Владимир, срываясь. — Что мне делать? Стоять и смотреть, как ты исчезаешь?

— Да.

— По-твоему, это любовь?

— Нет, — голос Киры прозвучал глухо, будто из‑под земли. — Это покой.

Он резко поднялся, будто изнутри его толкнула злость.

— Ты сама себя губишь.

— Я уже погибла.

— Не смей так говорить.

— Почему? Потому что ты не хочешь слышать?

— Потому что это ложь.

— Нет. Это правда.

— Кира… — он опустил голову, тень от его фигуры легла на пол. — Я не узнаю тебя.

— И не узнаешь.

— Может, если бы ты рассказала всё сразу…

— Зачем? Чтобы ты отвратился раньше?

— Перестань! — он шагнул ближе, голос сорвался. — Я не отвратился!

— Отвратился бы. Любой бы отвратился.

— Ты не знаешь меня.

— А ты не знаешь, каково это, — прошептала Кира, и слова её дрожали, но были точны, будто резали воздух. — Когда всё внутри гниёт, и ты чувствуешь этот запах — свой, не чужой. Когда стыд ест тебя, а ты улыбаешься, чтобы не заплакать.

Он не выдержал, сел рядом, тяжело, будто рухнул. Его пальцы дрожали, когда он схватил её за руку — горячую, сухую, неподвижную.

— Я сказал, я рядом, — повторил Владимир, глядя прямо на неё, будто силой взгляда мог удержать.