Княгиня из будущего

— Не отвечай сразу, — спокойно ответила она. — Пусть глумятся. А потом скажи: у князя уши есть, а руки — тоже.

Он усмехнулся, в уголках губ мелькнуло что-то живое, почти благодарное.

— У тебя язык острый, — усмехнулся он, шагнул ближе, остановился совсем рядом, глаза упрямые, прямые.

— А у тебя — голова горячая, — ответила Кира спокойно, не отводя взгляда.

Он посмотрел на неё испытующе:

— Думаешь, я проиграю?

— Думаю, что если не сегодня, то завтра тебя всё равно попробуют, — мягко сказала она. — Здесь иначе не бывает.

— Пусть попробуют, — бросил он, губы скривились в твёрдую линию.

— Тогда не будет права на ошибку, — тихо сказала Кира, и голос её стал почти шёпотом.

Он стоял перед ней, не мигая, тяжело дышал. Потом молча подошёл к лавке, взял шлем, ремни затянул туго.

— Ладно. Посмотрим, кто кого, — бросил он через плечо.

Кира подняла глаза, долго смотрела ему вслед, но не приблизилась.

— Владимир, — сказала она негромко, — не кричи первым. Пусть крикнут они.

Он кивнул коротко, взгляд в пол.

— У тебя странная вера, Кира. Без огня.

— Просто я видела, как огонь сжигает изнутри, — спокойно сказала она.

Он не ответил, ремни долго не слушались, руки дрожали — то ли от злости, то ли от усталости. Когда уже собирался уходить, бросил на пороге, не оборачиваясь:

— Если не вернусь к вечеру, не жди.

— Вернёшься, — отозвалась Кира, голос ровный. — Только не тем, кем уйдёшь.

Он остановился на миг, усмехнулся без радости, взгляд его стал тяжёлым, как осенний дождь, и шагнул за дверь.

— Ты иногда говоришь, как колдунья, — пробормотал он на пороге, не поднимая глаз.

— А ты — как человек, который верит только в меч, — ответила Кира, тихо, почти ласково.

Он коротко хмыкнул, тяжело вздохнул, опустил голову, словно вдруг отяжелел, и вышел, не оглянувшись.

Кира осталась одна в полутёмной горнице. На столе в глиняной чаше медленно колыхался отвар, от него поднимался тонкий, почти невидимый пар, в воздухе стоял горьковатый запах трав. С окна тянуло ледяным холодом и сыростью, по стене ползли тени — будто сама река Волхов прислушивалась к их недосказанному разговору, ждала, кто первым оступится, кто первым поддастся. Снаружи — ни звука, только редкий плеск воды, долгий и вязкий, как тягучее ожидание.

Дворище гудело, как потревоженный улей: стояли мужи плечом к плечу — меха мокрые, дождь струился по бородам, в глазах не доверие, а настороженность, в каждом взгляде — вопрос, в каждом движении — вызов. Костры тлели вдоль стен, чадили, тяжёлый дым стелился по земле, вонзал в горло горечь, будто тут варили не только рыбу и щи, а саму эту свободу, что не отдают никому. Над помостом звонко бил колокол, срывался в такт людским крикам — кто-то нарочно тянул за верёвку, будто потешался.

Владимир медленно поднялся по скользким, мутным от дождя доскам, сапог утонул в грязи, чавкнул так, что брызги разошлись по подолу. За ним — Добрыня, челюсти сжаты, лицо каменное, в глазах тревога и злость.

— Тихо! — выкрикнул Владимир, но шум не стих, только загулял сильнее — смех, перешёптывания, кто-то крикнул из глубины:

— Тихо, я сказал!

— Чего ж ты орёшь, княже, если тихо хочешь? — выкрикнул кто-то снизу, и толпа заржала так, что даже дым под потолком задрожал.

— Молчать! — рявкнул он, перекрывая гул. — Я не для смеха сюда пришёл!

Посадник, старик седой, с тяжёлым взглядом и хмурым прищуром, шагнул ближе, вскинул руку — ладонь широкая, властная:

— Пусть скажет, — громко произнёс он. — Послушаем князя. Пока послушаем.

Владимир сжал кулак, втянул сырой, вонючий воздух, провёл взглядом по толпе — купцы в расшитых кафтанах, варяги с серьгами, ремесленники, у каждого — свой счёт, своё право. Ни одного покорного лица: всё упрямое, хмурое, будто стены этого дворища были из плеч и бород.

— Слушайте, — начал он, голос звенел, но держался, — с этого дня пошлины на соль и воск будут подняты. Для княжеской казны.

Шум тотчас пошёл по рядам, как осенний ветер по жёсткой траве: крики, ругань, восклицания, кто-то поднял руку, кто-то плюнул в грязь, кто-то зашептался с соседом, и над всем этим плыл глухой гул, будто ревело само дворище, а не люди на нём.

— Что он сказал?

— Соль поднимет? С ума сошёл, что ли?

— Сам жри свой воск, робичич! — гаркнул здоровяк с варяжским браслетом, а с другого конца дворища понеслось эхо — насмешливое, злое.

— Тихо! — Владимир вскинул руку, но шум только нарастал. Голоса взвились, словно их не останавливал ни дождь, ни страх. — Это не для себя! Для города! Чтобы стражу кормить, мосты чинить!

— Мы сами чиним! — выкрикнул кто-то сзади, широкоплечий, с мокрым капюшоном. — Без твоих поборов чинили и дальше бы чинили!

— Да ты хоть знаешь, что за городом творится? — крикнул Владимир, голос сорвался, стал резче. — Варяги ходят, купцов режут! Деньги нужны на дружину, на охрану! Без денег не проживёшь тут!

— А мы тебе за что платим? — перекрикнул его посадник, лицо его стало грознее, из-под бровей метался взгляд. — Дань идёт, торг живёт — князь сытый, муж голый!

Толпа зашевелилась, гул нарастал. Кто-то сдвинул топор на поясе, кто-то вытащил кольцо ключей, словно напоминая о власти над своим двором. Грязь под ногами вспухла, тёкла ручьями.

— Я не стану терпеть, чтобы мне перечили, — сказал Владимир, сжимая кулак, взгляд острый, лицо побелело. — Я князь, а не ваш староста!

— А мы тебе не холопы! — выкрикнул кто-то из толпы, и тут же подхватили с других сторон. — Ты тут гость, не хозяин!

— Мы тебя позвали — мы и прогоним! — бросили сразу несколько голосов.

Крики смешались, зазвенели, как рой озлобленных ос. Кто-то с силой заорал «Робичич!», и этот выкрик вдруг подхватили десятки: разнёсся по всему дворищу, заглушил даже звон колокола.

— Робичич! Робичич! — гул стоял над дворищем, будто тысячи голосов сплелись в один, тяжёлый и злобный, отбивающийся эхом от мокрых стен.

Владимир вспыхнул, кровь прилила к щекам, лицо стало багровым, рука рванулась к мечу — пальцы побелели на рукояти, взгляд стал острым, как сталь.

Добрыня тихо, но крепко схватил его за запястье, не отпуская ни на миг.

— Не здесь, княже, — прошептал он ему на ухо, дыхание горячее, рука сильная. — Не сейчас. Грязью задавят, запинают в этой толпе.

— Отпусти, — прошипел Владимир, сжимая зубы, — я им покажу, кто тут...

— Убьют, — жёстко оборвал Добрыня. — Ты один, а их — сотни. Здесь не меч нужен, а холодная голова.

Посадник вышел вперёд, встал у самого помоста, глядел в упор — глаза серые, колючие, голос твёрдый:

— Видишь, княже? Народ говорит. Не ты один тут власть имеешь. Здесь всё решают вместе.

— Я власть имею от крови! — рявкнул Владимир, едва не сорвался, шагнул вперёд, кулак сжал, губы дрожали. — Не от ваших криков!

— Кровь — не закон, — спокойно ответил посадник. — Закон здесь вече. Кто скажет громче, за тем и правда.

Толпа загудела, шум стал одобрительным, кто-то крикнул из задних рядов:

— Пусть сам соль носит, если так хочет!

— Да у него руки-то не знают, что такое лопата! — раздался смех, и снова хлынуло. — Робичич!

Владимир резко шагнул вперёд, но Добрыня крепко удержал его за плечо, не давая двинуться дальше. Толпа стянулась ещё плотнее, шум не стихал, гул стоял, как буря, готовая вот-вот сорваться.