Княгиня из будущего

Он бросался на постели, иногда пытался сесть, но сразу падал обратно, пальцы сжимали край меха. На висках выступал пот, по шее скатывались капли. Кира не отходила — меняла повязки, протирала лоб, поила водой. Малуша стояла у порога, следила молча, иногда подавая нужное, не мешая, но и не уходя. Волхвы шептались у стены, крестились, кидали друг на друга взгляды — то тревожные, то обречённые.

Вечером жара немного спала, но дыхание у Владимира всё равно оставалось тяжёлым. Лицо стало землистым, глаза глубоко провалились. Время текло медленно, и в этой вязкой тишине каждый его стон звучал будто шаг по тонкому льду, за которым уже разливалась чужая тьма.

— Не уходи… слышишь… Кира… воды… дай воды…

Кира поила его ложкой — тёплым отваром из корней, смачивала губы.

— Тише, — шептала она, — не открывай рану. Ещё час, потом дам.

Малуша подошла ночью, тронула Киру за плечо.

— Может, отдохни? Я посижу…

— Нет. Я должна следить за пульсом. Если похолодает — всё пропало.

— Ты с ума сойдёшь тут, — пробормотала Малуша, — сколько не спала?

— Счёт сбился, — Кира устало усмехнулась, не отрывая взгляда от Владимира.

Прошёл ещё один день — ещё длиннее, чем предыдущий. Свет за окнами мутнел, снег становился синим в сумерках. Волхвы не уходили: с утра до ночи гремели бубны в дальней половине горницы, шептали заклятия, курили дымом травы, будто выгоняли смерть с порога. Воздух был пропитан этой пряной гарью, от которой у Киры резало в носу и болела голова.

Под вечер грек‑лекарь, высокий, худой, с красными веками, решился вмешаться. Он подошёл к изголовью, развязал повязку, фыркнул, покачал головой. Что‑то сказал о проказе, о древних болезнях, велел отдать ему все травы. Малуша стояла рядом, молча наблюдая, как он выкладывает свои снадобья — сухие, трещащие, пахнущие кислым.

Грек склонился к Владимиру, начал бормотать молитвы, раздавил на коже какую‑то тёмную смолу, поднёс горячее железо, попытался прижечь.

Кира смотрела на это из угла, чувствуя, как внутри растёт тревога, как хочется крикнуть — не трогай, не делай, это не его болезнь, не твоя. Но слова не шли — только страх, только злость, только жгучее ощущение, что с каждым таким вмешательством Владимир уходит дальше, становится холоднее, слабеет под чужими руками.

— Надо бы… кровь пустить… старый способ…

— Ты свою пускай, — огрызнулась Кира. — Тут и так пол-литы вытекло, ещё чуть — и не станет княжича.

Владимир шептал что-то о смерти, о поле, о зиме, иногда вдруг резко хватал Киру за руку.

— Ты здесь? Не уходи…

— Я здесь, слышишь? Не уйду. Спи.

Малуша вдруг присела ближе, взглянула в лицо Кире.

— Почему ты не боишься? Не за себя, за него.

— Уже всё равно, — шепчет Кира, — или спасу, или сама лягу.

Малуша долго смотрела, потом выдохнула, отвела взгляд.

— Он тебя всё равно не простит.

— А мне и не надо, — Кира устало. — Пусть живёт, этого хватит.

На третий день, когда уже казалось, что всё решено не здесь, а где-то в другом мире, жар наконец спал. Владимир не приходил в себя — лежал неподвижно, тяжёлый, как подкошенный дуб, но дыхание стало ровнее, без прежнего хрипа. Рана подсохла, кожа вокруг уже не чернела, а бледнела, как зимний лёд, края стянулись, только в центре ещё тлела слабая, живая боль.

Волхвы притихли — кто-то крестился, кто-то шептал благодарность, будто боялись спугнуть это хрупкое облегчение. Грек ворчал про свои молитвы, но больше не спорил, только косился на Киру, когда она проходила мимо.

Она сидела у изголовья почти всю ночь. Время от времени меняла повязку, промывала рану, выливала мутную воду за порог.

Пальцы Владимира, некогда сильные, теперь едва шевелились, — но уже не было того смертельного холода, только страшная, выматывающая слабость, как после долгого, тяжёлого боя, в котором силы закончились задолго до победы.

Кира склонилась над ним, убрала влажные, сбившиеся на лоб волосы — тёплые, липкие, с запахом пота и лекарственных трав. Кожа его стала бледной, но уже не такой горячей. Она сидела молча, считала вдохи, надеялась, что с каждым новым вздохом жизнь возвращается чуть сильнее, чем уходит.

— Ты слышишь меня?

— Всё… теперь будешь жить. Всё, слышишь?

Владимир моргнул — еле заметно, что-то пробормотал, не открывая глаз.

— Кира… не уходи…

— Не уйду, — пообещала она, и в этот момент впервые за все трое суток почувствовала: да, он будет жить.

Только теперь их обоих уже никогда не отпустит этот долг — ни её, ни его.

Владимир лежал неподвижно, будто каждое движение требовало слишком много сил. Глаза были распахнуты — большие, тёмные, с этим странным, настороженным блеском, как у зверя, который впервые увидел человека посреди белого снега. Вначале в них стояла пустота, в которой растворились и боль, и злость, и всё, что держало его раньше. Потом в этом взгляде медленно что-то зашевелилось — не страх, не обида, даже не удивление, а странная, тяжёлая благодарность, будто ему вдруг позволили жить иначе, не за силу, не за приказ, не за власть.

Он смотрел на Киру, которая сидела у изголовья, уронив голову на руку. Тонкие пальцы сжимали край лавки — кожа на костяшках ободрана, ногти чёрные от сажи и трав, губы полураскрыты, волосы выбились из-под платка. Она спала тревожно, дёргалась всем телом, словно каждую минуту ждала крика или беды.

Владимир кашлянул — не нарочно, просто в горле пересохло, и этот звук показался ему чужим, будто не его рот, не его голос произнесли этот хрип.

Кира вздрогнула — глаза открылись резко, в них сперва мелькнула только усталость, потом испуг, будто она не сразу узнала, где находится и кто рядом. Несколько секунд она ловила взгляд, дышала часто, пока не поняла — здесь, сейчас, с ним, и он не во сне, а по-настоящему.

— Ты живой, — проговорила она так тихо, что сама испугалась.

Владимир попробовал улыбнуться, но получилось только скривить губы, как от боли.

— Ты думала, я сдохну, да? — его голос был хриплый, но в нем не было злобы. — Не дождёшься.

— Я думала, что ты не выдержишь, — честно сказала она. — У тебя рана глубокая. Была гангрена. Я жгла железом. Три дня.

Он моргнул.

— Жгла? — повторил он, будто не поверил.

— Ты сам велел не давать мне делать своё, — фыркнула Кира, в голосе злость от бессонницы. — Теперь сам пожинай.

Он попытался повернуть голову, застонал от слабости.

— Сильно болит.

— Конечно, болит, — резко, почти зло бросила она. — Ты бы лучше лежал, не дёргался.

Он рассмеялся, но смех сорвался на кашель.

— Ты дерзкая, — выдохнул Владимир, — совсем не как…

— Не как твои волхвы, да? — она не отпустила, протянула кувшин с водой. — Пей. Маленькими глотками.

Владимир взял кувшин, руки дрожали, пролил немного на мех.

— Не уйдёшь больше? — вдруг спросил он, и в этом не было ни приказа, ни угрозы, только страх остаться одному.

Кира смотрела на него устало и внимательно.

— Не знаю, — честно ответила она. — Ты ведь княжич. Как решишь, так и будет.

Он промолчал, глядя куда-то в потолок, потом сказал.

— Не хочу, чтобы ты уходила. Не сейчас. Не…

— Я здесь, — твёрдо перебила она. — Пока надо — здесь. Дальше… — она не договорила.