Страница 102 из 475
— Ну, ты плачешь. Иногда, — ответил мальчишка.
Кира посмотрела на него в темноте.
— А ты что, считаешь? — спросила она.
— Нет, просто странно. Ты же сильная, — сказал он.
— А кто тебе сказал, что сильная не плачет? — ответила Кира.
Он замолчал.
— Можно глянуть? — спросил мальчишка.
— Что глянуть? — уточнила она.
— Что ты пишешь, — сказал он.
— Нельзя, — ответила Кира.
— Почему? — спросил он.
— Потому что не поймёшь, — сказала она.
— Ну, попробую, — предложил мальчишка.
— Это не для тебя, — ответила Кира.
— Для кого тогда? — спросил он.
Она слабо усмехнулась.
— Для никого, — сказала Кира.
Мальчишка тихо шевельнулся, уселся у двери.
— А если ты умрёшь, — сказал он после паузы, — то кто узнает, что ты писала?
— Никто, — ответила она.
— Жалко, — сказал он.
— Ничего жалкого, — ответила Кира.
— Всё равно жалко, — настаивал мальчишка.
Она вздохнула и отложила уголь.
— Как тебя зовут? — спросила Кира.
— Трофим, — ответил он.
— Ну, Трофим, — сказала она устало, — иди спать.
— А ты? — спросил он.
— Я потом, — ответила Кира.
— А если княжич войдёт? — спросил Трофим.
— Пусть входит, — сказала она.
Он помолчал.
— Ты его боишься? — спросил мальчишка.
— Иногда, — ответила Кира.
— А сейчас? — уточнил он.
— Нет. Сейчас — нет, — сказала она.
— Почему? — спросил Трофим.
— Потому что устала, — ответила Кира.
Он встал, переминался на месте.
— Я тебе воды принёс, — сказал Трофим вдруг. — Там, в кувшине. Тёплая ещё.
— Спасибо, — ответила она.
Мальчишка кивнул, уже у двери.
— Можно, если ты умрёшь, я возьму эту кору? — спросил он.
— Возьми, — сказала Кира.
— Обещаешь? — спросил Трофим.
— Обещаю, — ответила она.
Он вышел, не обернувшись. Дверь за ним захлопнулась туго, с коротким дрожащим звуком, словно дом сам хотел его удержать — и не смог.
Кира осталась одна. Воздух стал плотнее, глуше, будто сама изба слушала её дыхание. Лучины уже не было, только багровое свечение от углей, которое медленно гасло в печи.
Она посмотрела на бересту — нацарапанные слова казались чужими, будто их писала другая, та, что ещё верила, что из этого можно выйти. Дрожащей рукой Кира дописала ниже, мелко, торопливо, стараясь не задумываться: «День 247. Говорила с мальчишкой. Ему кажется, что я сильная. Пусть. Главное — чтоб кто-то думал, что я ещё человек».
Она положила кусочек угля рядом, провела пальцем по свежим буквам. На коже остался чёрный след — неровный, как ожог.
— Ещё немного, — шепнула Кира, выдыхая слова прямо в ладонь. — Пока рука не устанет.
Она снова наклонилась и писала, уже не разбирая, где заканчивается мысль и начинается бессилие: «Хочу просто выспаться без страха. Без стука в дверь. Без запаха крови. Хочу, чтобы утро было настоящим, а не ещё одним днём в аду».
Береста тихо хрустнула в её руках, края свернулись внутрь, будто пытались укрыть эти слова от чужих глаз. Кира прижала её к груди, осторожно, как письмо, которое не дойдёт никуда, но всё же нужно кому-то отдать — хоть воздуху, хоть тишине.
Сверху раздались шаги. Ровные, тяжёлые, знакомые. Владимир проходил по лестнице — медленно, будто взвешивая каждый шаг, проверяя, жива ли она там, внизу, за стеной и молчанием.
Кира зажала рот ладонью, чтобы не сорвался звук, но смех всё равно прошёл сквозь пальцы — тихий, нервный, почти беззвучный.
— Да, — прошептала она, выдыхая, будто признание. — Жива. Пока что.