Бабье царство

Глава 17 Запретные знания и слова

Катарина сидела, прислонившись к колесу фургона и закутавшись в походное одеяло. После второго подряд нападения разбойниц решили поделить ночь с Урсулой поровну, и хотя сейчас была её очередь спать, сон не шёл. Но храмовницам и не нужен долгий сон, им вполне хватает четырёх часов, чтоб отдохнуть и снова чувствовать себя бодрыми. Эту способность специально выпрашивали у богини мягкой ночи во время жертвы, ибо каждая поднебесная воительница должна нести службу в дозоре, и бодрость тела и духа в предрассветный час важны не менее ярости и умения пользоваться клинком и порохом.

Катарина сидела, сжимая вплетённую в одну из кос медную бляшку со знаком гварды да леоны — львиной гвардии. Она медленно водила большим пальцем по поцарапанному профилю большой оскаленной кошки, вычеканенному на красном металле, и глядела на своих спутников. Лукреция закуталась в одеяло, как гусеница в шёлк, и притворялась спящей, но храмовница слышала её дыхание, совсем не такое, как у отдавшихся в объятия ночи. Катарина не чувствовала лютой ненависти к этой женщине, но долгое обучение не прошло даром, ведь её с малолетства готовили биться с созданиями, наделёнными волшебной силой.

Пальцы выпустили знак и прикоснулись к середине груди, где под кольчугой и одеждой на коже была выжжена печать, запирающая силу. С этим клеймом она пользовалась лишь крохами от того, что имела раньше. Не сверни она с истинного пути, могла бы сейчас нести стражу в цитадели ордена, быть на вольной охоте, защищая мирный люд от нечисти, идти маршем на дальнюю заставу, сдерживая одним лишь присутствием дикарей южных границ; даже их мелкие божки, пожирающие души их вожди́ц и шаманок, не осмеливались нападать на земли, над которыми простиралась длань ордена. И бляшка сейчас была бы серебряной, а не медной.

Магесса завошкалась на толстой циновке, протяжно зевнула, поправила небольшую подушку и ещё плотнее укуталась, постаравшись укрыться с головой. Катарина перевела взгляд на Урсулу. Мечница сидела у огня, держа в руке веточку с насаженными на неё кусочками сыра. От жара тот начинал походить на сырую глину — лепи, что хочешь. Женщина счастлива, и Катарина ей даже завидовала, ибо родившая не менее пятерых должна согрешить совсем уж чёрным делом, чтоб посланницы богинь закрыли перед самым носом полагающийся проход в светлый край вечного дня и вечного лета.

Катарина тяжело вздохнула, ибо была изгнанницей. Её не принимал орден. С нею не общались прошедшие посвящение сверстницы, считая неполноценной. Её недолюбливали на матчизне, видя в ней опасное животное, ибо печати изредка вскрывались, и тварь, которой становилась изгнанница, могла натворить бед. И требовалось сжечь на огне ещё живую, но лишённую рассудка. Но ведь не все настолько сходили с ума — та же грозная Даяна, тоже выброшенная из ордена, вскрыла вопреки всему печать и вернулась в орден, доказав, что разум при ней. Имён много, но слепой страх толпы и ревность магистрата доводили почти всех распечатанных до костра. И получалось всё наизнанку: не ведьмоотступниц сжигала Алая Стража, а своих же младших сестёр.

Девушка скривила губы в горькой усмешке. Шутка судьбы такова, что пришлось бросить Коруну и переехать в убогий городишко с громким именем Керенборг прямо под самым носом у твердыни магистрата. Только мадрэ не оставила Катарину в чёрный час, последовав за изгнанницей.

Эх, Коруна — столица королевства, сверкающая золочёными крышами храмов, пестрящая разноцветными черепицами богатых домов и ощетинившаяся шпилями усадьб знати, пытающихся переплюнуть соседей в красоте своих дворцов! Полмиллиона жителей! Тёплые воды Нессы кишели торговыми кораблями и рыбацкими лодками. Десятки паромов связывали два берега тёплой неспешной реки шириной в милю. Даже ночью жизнь в столице не замирала. Но там ей не нашлось места. Эх-х-х!

Катарина перевела взгляд на халумари, ходящего вдоль пепельного круга с небольшим фонарём в руках. Острый слух улавливал бормотание. Юрий часто обращался к кому-то, кого называл Системой, думая, что его не слышат. Пришлый уже в шестой раз обошёл поляну, надолго останавливаясь там, где лежали трупы. До рассвета их никто не тронет, ибо звери и птицы боятся людей и ждут, пока те уйдут. Падальные нетопыри не любят света костра. А потеряйцам плоть не нужна. Нечисть растащила на лоскуты одежды, оставив в темноте лишь исцарапанные ногтями нагие тела. Других же тварей здесь почти не водилось, про́клятые места далеко, и большая редкость, если придёт дем-гиена, которая и раскрошит голову своими чудовищными челюстями, чтобы добраться до мозга. Больше ей ничего не нужно.

Халумари… Девушка улыбнулась. Мужчины сторонились её, предпочитая не рисковать с запечатанной, а этот глядел с любопытством и не боялся. А ещё он был необычным. Необычным во всём.

Катарина встала с циновки, подошла к костру и села на землю подле Урсулы.

— Щас бы жжёночки яблочной с докидкой красной смородины! Крепкой, чтоб горела синим пламенем! У тебя нету, неча́ем? — с надеждой протянула мечница, обрадовавшись девушке, с которой можно почесать язык.

Ведь язык, он сильно чесучий, и почесать — благодать, как вкусного поесть после долгого похода.

— Нет, — ответила Катарина, протянув руки к огню. Ладоням сразу стало жарко, тогда как спина чуяла ночную прохладу. — Тётя Урсула, а что ты даришь своему мужчине, когда хочешь сделать ему приятное?

— Мужу или любовнику? — с ехидными искорками в глазах переспросила наёмница, посмотрев на девушку, а потом повернулась и с прищуром вгляделась в темноту, где ходил Юрий. — Подари ему себя. Клянусь, радости много будет. Я… это… даже глаза закрою. Клянусь.

— Дырка ты бездонная! — беззлобно усмехнулась Катарина. — Я так не могу. Я хочу, чтоб по-человечьи.

— Как у вас всё плохо, — отозвалась Урсула, потрогав пальцем сыр на веточке, а потом откусив от него. — Знать печётся о чистоте рода. Храмовницы боятся чистоту души потерять. А я скажу так: глупости всё это! Неча оглядыца на людей, када сердце шепчет. Понравился мужичонка — хвать его за стручок и на сеновал. Делов-то!

— Я боюсь, тётя Урсула. Вдруг печать сорвётся?

— Боишься лицо обглодать? Или затрахать до смерти? А ежели боишься решать, скажи, как есть. Пусть сам думает. А чтоб щас приятно ему было, поддержи во всех начинаниях.

Катарина опустила глаза на протянутые к огню ладони, а потом встала и пошла. В миг, когда развела руки, чтоб поудобнее накинуть одеяло, ей показалось, что тень девушки обрела крылья, как вестница богинь. Юрий стоял у самого края пепельного круга и глядел на силуэты потеряйцев, которые с недовольным бормотанием бродили между деревьев. Им бы уйти, но вдруг люди ещё что-то оставят или потеряют.

— Не спится?

— Не нравится мне нападение, — тихо ответил халумари. — Сперва думал — ну, разбойники и разбойники…

— Разбойницы, — поправила Катарина, перебив Юрия, а когда тот холодно поглядел на неё, поджала губы.

Не нравится ему, когда перебивают. Неужто действительно знатный? Только знатные мужчины не привыкли, когда женщины на них свысока смотрят.

— Неважно, — сменив холод на улыбку, ответил он. — А потом задумался. Затраченные силы не соответствуют возможной прибыли. Наш груз не имеет для них ценности. При всей бедности разбойниц их доставили на колесницах. И колесничие в бою не участвовали. Это похоже на… татиху мобини подразелий.

— На что? — переспросила Катарина, так как Юрий заговорил на своём языке. Слова были незнакомы совсем, но по сказанному на катанари можно понять общую суть. — Колесничие на случай неудачного нападения. Чтоб вовремя уколесить. Всякий бы так сделал.