Страница 15 из 121
Я нахмурилась. Затем медленно опустила голову, чтобы взглянуть на себя. Мой грязный больничный халат исчез. Под мягким белым одеялом я была совершенно голая. Простыня была спущена так, что обнажала большую часть моей груди, кроме сосков, а внизу задрана так высоко, что он мог бы видеть мою промежность, если бы встал у моих ног.
— Что за...
— Обтирание губкой, — прервал он меня на полуслове, видя мою панику.
Так вот почему он был без рубашки?
Не хотел, чтобы вода испортила его дорогую одежду? Боже, я так надеялась, что это медсестра Амели, а не доктор, раздела меня.
Заметив моё смущение, он добавил:
— Я не могу обработать твои раны, не очистив их должным образом.
Его тон был клиническим, и логика присутствовала, но моя паника была настоящей. Я не знала, что такое секс – и, клянусь Богом, я пыталась вспомнить – знала лишь, что это нечто очень интимное, вроде моего текущего положения. Я слышала много грубостей, пока жила на улице; многочисленные упоминания, такие как «пизда» и «член», указывающие на интимные места, и слово «трахаться», когда речь вели о сексе. И хотя демонстрации секса у меня еще не было, я внезапно остро ощутила его близость.
Я сглотнула.
— Тебе не обязательно это делать. Я могу принять душ.
— Ты измотана и не сможешь стоять на больной лодыжке достаточно долго, чтобы принять душ. — Он приподнял мою руку, чтобы провести губкой по внутренней стороне. Хотя он с легкостью держал мою руку, даже просто безвольно подчиняться его действиям требовало от меня невероятных усилий. Нельзя было отрицать, что в душевой кабине я бы не продержалась. И все же происходящее было слишком унизительным.
— Там есть ванна, — указала я.
Он бросил губку в миску.
— Ладно, я помогу тебе принять ванну, если ты готова. Это будет полезно для твоей лодыжки.
Я тут же отстранилась, подняв в защитном жесте обе руки.
— Ох. Нет, спасибо. Я имела в виду, что я могу принять ванну сама. Одна. Я помоюсь одна. Я могу помыться сама, — пробормотала я, запинаясь.
Он покачал головой и вернулся на прежнее место.
— Ты слишком слаба. Ты можешь уснуть и утонуть, если я оставлю тебя в горячей воде.
Слегка дрожащими руками я потянулась за губкой.
— Тогда дай мне закончить самой.
Мужчина замер, не выпуская губку.
— Нет, — коротко ответил он, прежде чем разжать мои пальцы с легкостью, будто отгонял назойливую муху.
Внезапно до меня дошло, что я ничего не знаю о докторе. Что, если он воровал органы у бездомных девушек вроде меня, чтобы продавать их на черном рынке? Всякий раз, когда кто-то пропадал на улицах, считалось, что человек стал жертвой торговли людьми.
Я смотрела в его непроницаемые глаза, понимая, что карьера преступника была для этого мужчины вполне правдоподобной. Он с легкостью скрывал свои эмоции, был склонен к насилию, и единственный раз, когда он выразил сочувствие, был по отношению ко мне – его потенциальному товару. Он заботился обо мне только для того, чтобы я не оказалась слишком потрепанной для предстоящих торгов? Выходит, это таки была история о Гензеле и Гретель. Он откармливал меня, чтобы продать.
— Расслабься, — его властный голос прозвучал хрипло. — Ты накручиваешь себя и думаешь о худшем. Я вижу это по твоему лицу.
Я кивнула, подавляя тревогу.
Каким-то образом мужчина понял, что я лишь притворяюсь убежденной. Закатив глаза, он достал телефон из заднего кармана. В тишине послышались звуки клацанья, пока он искал что-то.
— Моя лицензия, — сказал он коротко, сунув телефон мне перед носом.
На экране была фотография документа, подтверждающего, что он имеет право заниматься медицинской практикой в Нью-Йорке. Раздался щелчок, когда он перешел к следующей фотографии.
— Моя лаборатория.
Он показал мне снимки лаборатории в бежево-белых тонах и коллег-лаборантов, которые выглядели профессионально и серьезно. Затем продолжил показывать фотографии своей респектабельной жизни.
— Я не вру о том, кто я. Ты в безопасности со мной, — заверил доктор.
Должно быть, по моему лицу он понял, что я не до конца уверена. Выругавшись, мужчина схватил телефон. Его пальцы вновь застучали по экрану с ритмичным постукиванием, пока он открывал в браузере сайты различных журналов.
Оказалось, что наш доктор был настоящей знаменитостью в Нью-Йорке. Его руки быстро двигались по экрану, перелистывая вкладки с несколькими статьями, которые он опубликовал в научной сфере. Журналы, где он значился автором, казались подлинными, даже для моих неподготовленных глаз. В одном журнале под названием Forbes о нём писали в рубрике «30 до 30»2. Согласно статье, его список достижений был бесконечным: окончание колледжа в семнадцать, звание самого молодого врача, а затем переход в исследовательскую деятельность. Еще там упоминалось, что ему скоро исполнится двадцать шесть. Как, черт возьми, он уже столько всего достиг?
Он также появлялся в журналах, которые казались менее респектабельными, так называемых таблоидах, где в основном строили догадки о его последних любовных победах. Я поняла, зачем он показал мне их. В отличие от научных журналов, эти публикации сопровождались его фотографиями, сделанными в Нью-Йорке. На многих он был запечатлен с женщинами на различных мероприятиях и благотворительных вечерах. Все они были невероятно красивы, как Амели, что лишь подтверждало, что он был недосягаем для такой, как я.
Тем не менее, он говорил правду. С учетом его публичного статуса, торговля людьми казалась для него невозможной.
Что со мной не так? Доктор был добр ко мне, вероятно, первым, кто так ко мне отнесся. Почему я сразу сделала самый худший вывод?
Я поняла, что он ждет от меня объяснений.
Поднять лицо и посмотреть ему в глаза оказалось невыносимо тяжело.
— У меня небольшие проблемы с доверием, — виновато сказала я. — С момента второго рождения за мусорным контейнером.
Мой черный юмор об амнезии, возможно, и был бы оценен, не будь мужчина так напряжен. В конце концов, он смягчился.
— Это можно понять.
Он снова замолчал, хотя мне все еще было ужасно неловко. Чувство стыда удвоилось, когда я осознала, что больше всего меня волновало, что он подумает о моем теле. Вероятно, он привык к красивым женщинам с идеальной кожей, как Амели, тогда как мое тело было покрыто шрамами. Как будто многочисленные мелкие травмы были недостаточны, большие уродливые шрамы тянулись от талии до бедер. Их было много, и они были настолько уродливы, что могли напугать даже взрослых людей. Однажды я приподняла больничный халат, чтобы справить нужду, и другая женщина, оказавшаяся рядом, заметила мои шрамы. Она бежала так, словно её задница горела. Люди на улице повидали худшее. И если что-то пугало даже их, это действительно должно было быть ужасным. По крайней мере, шрамы выглядели старыми, так что вряд ли они были причиной моей потери памяти.
Доктор был скрупулезен и уделял внимание каждому сантиметру, пока участок, к которому он прикасался, не становился идеально чистым. Сначала он использовал мыльную губку, затем влажную, чтобы смыть пену, и наконец, полотенце, чтобы вытереть меня насухо. Я считала секунды, которые он тратил на очищение каждого участка кожи, чтобы отогнать неловкость и отвлечь себя.
Сто двадцать секунд.
Будь то рассчитанный шаг или врожденный таймер, наш доктор явно страдал от обсессивно-компульсивного расстройства.
Тот факт, что он был человеком с недостатками, заставил меня почувствовать себя лучше. Таким он казался более понятным. Я перестала спорить с ним и вспомнила пословицу, подходящую к моменту.