Страница 2 из 91
Но все же его было немного. Когда Ариадна приблизилась к алтарю и обернулась взглянуть на тех, кто шел за ней (какое облегчение: почти все — из Кносса!), свет уже мерцал на золотых виноградных листьях Дионисова венца. Отец присоединился к матери еще во дворце, у подножия лестницы, и шел с ними. Теперь он шагнул вперед, и певцы вновь затянули призывную песнь. Потом голоса смолкли — и царь Минос поцеловал Ариадну в лоб и вознес громкую молитву, передавая Дионису свои права властителя и отца. Снова зазвучал хор, и, пока он пел, из двери слева от большой фрески за алтарем вышли два древних жреца и две жрицы.
В воздухе зазвенел новый гимн. На сей раз запела и Ариадна: гимн прославлял бога и молил его оказать милость и благословить его жрицу и ее землю, щедро засеяв их. Жрицы несли начищенную до блеска гадальную чашу; один из жрецов — большой ритон. Отец отошел. Жрица подала Ариадне чашу. Девушка приняла ее и, произнося магическую формулу, как ее учили, повернулась к жрецу. Темно-красное вино полилось в чашу. Когда оно наполнило ее почти до краев, Ариадна преклонила колени и осторожно, стараясь не пролить ни капли, поставила чашу в нише у подножия алтаря.
Солнце поднялось уже высоко, и его луч коснулся блестящего края сосуда и темной поверхности вина, покрытого легкой рябью: руки Ариадны, когда она ставила чашу, чуть дрогнули. Мерцающий блеск ударил Ариадне в глаза. Хор смолк; теперь пела одна Ариадна.
Далеко-далеко от Крита, за морем и горным хребтом, в сияющих мраморных чертогах Олимпа, Дионис поднял голову с подушки. Его Призывали. Он сел и осмотрелся. Большая зала была пуста и тиха, но в голове его вновь зазвучал Призыв, чистый и нежный. Улыбаясь — ибо он был одним из самых юных среди великих магов и все еще находил удовольствие от того, что почитатели мнят его богом, — он выскочил из постели и босиком пробежал в другой покой. Здесь, на резном каменном столе, стояли сосуд с вином и чаша. Дионис часто видел безумные сны — и просыпался с пересохшим ртом. Он налил в чашу вина и, когда Призыв прозвучал в третий раз, заглянул в нее.
И тогда у него захватило дух. Вместо собственного отражения на него из темного винного зеркала смотрело очаровательное женское личико. Глаза девушки широко раскрылись от изумления; он видел, что у нее, как и у него, пресеклось дыхание. Он улыбнулся.
— Приди, божественный Дионис, приди ко мне! — пела она.
Дионисова улыбка стала еще шире.
— Я приду, — проговорил он и повел ладонью. Изображение в чаше исчезло. По-прежнему глядя в нее, Дионис спросил: — Куда?
Возникла другая картина. Дионис нахмурился. Кносс. Его не призывали в Кносс с... Он не помнил, как долго — но очень долго. Уголки его крупного, благородно очерченного рта опустились при воспоминании о боли. Жрица была его возлюбленной и другом — и вдруг, совершенно неожиданно, отвернулась от него, перестала Призывать. Он тосковал по ней: она была мудра и часто находила смысл в видениях, которые его ранили. Однажды он явился в храм без Призыва, чтобы спросить жрицу, за что она рассердилась на него, но там вместо нее была какая-то странная баба: она заявила, что теперь царица и жрица — она, а потом принялась кричать и угрожать ему. Дионису стоило бы разорвать ее в клочки, но он был не зол, а лишь удивлен, и «прыгнул» домой, на Олимп.
Позже он понял, что его жрицы в храме больше нет. Он думал возвратиться, потребовать, чтобы жрицу вернули ему, но его отвлекла история с Пентеем, который преследовал тех, кто поклонялся ему, Дионису, а когда наконец Пентей был наказан — Дионису пришло в голову, что жизни людей много, много короче жизней олимпийцев и что его жрица была уже немолода, когда Призывала его; должно быть, она умерла. При мысли об этом сердце его сжималось до сих пор: он все еще тосковал по ней.
Дионис отставил чашу, глаза его смотрели в никуда. Он уже сожалел, что ответил на Призыв. Путаться с людьми... его предостерегали от этого, предупреждали, что ни к чему хорошему это не приводит, — и они были правы. Дионис капризно вздернул голову, его полные губы сжались. Он ведь уже обещал, что придет. Он колебался, зная, что другие олимпийцы не считают зазорным нарушать обещания, данные людям. Возможно, подумал он, но ведь он не лгал никогда — даже людям. А потом улыбка неторопливо заскользила по его губам, и они раздвинулись — чтобы произнести заклинание, которое перенесет его в храм в Кноссе. Женское лицо было слишком прекрасно, слишком отличалось оно от лиц олимпиек. Они все — яркие блондинки, она — ночная тайна с блестящими черными волосами и бездонными озерами темных глаз. Если она — его новая жрица...
Лицо давно исчезло из гадальной чаши — а Ариадна все еще стояла на коленях, вперив взор в гладкую и пустую поверхность вина. Действительно ли видела она тот странный лик, так не похожий на лица всех, кого она знала? Он отразился в спокойной глади вина — лицо бледное, как полированный известняк, обрамленное гривой золотистых кудрей, что спадали на лоб до самых бровей, чуть более темных, чем кудри. Под ними — глаза, слишком большие, слишком блестящие, цветом подобные синеве океана. Чуть ниже — красивый прямой нос, а под ним — благородный рот с изящно изогнутыми губами, что приоткрылись от удивления при виде нее, а потом нежно улыбнулись. А она, увидев эту улыбку, восхищенно позвала: «О божественный Дионис, приди ко мне!» И услышала его ответ. Она действительно слышала его — но лицо сразу же исчезло.
Чья-то рука коснулась плеча Ариадны, и она сморгнула, осознав, что смотрит в чашу уже слишком долго. Девушка медленно поднялась и отдала чашу одной из жриц, которая перелила вино из нее в кубок и подала Ариадне. Словно во сне, по-прежнему дивясь, не пригрезилось ли ей то лицо в чаше — но может ли пригрезиться то, чего прежде не видел? — Ариадна пригубила вино. Отпив немного, она отвела кубок от губ, и жрец, все еще державший ритон, принял его. Другой взял у жрицы гадальную чашу, и оба скрылись в двери за алтарем.
Люди в храме запели снова, и жрицы подступили к Ариадне. Сперва она не поняла, что они хотят сделать, но взглянув на их спокойные, безмятежные лица, ощутила в душе пустоту.
Они ничего не видели в гадальной чаше и не слышали голоса, что ответил ей. Голова девушки склонилась, на глаза навернулись слезы. На какой-то миг она сочла, что соединилась с богом, что он ответил на ее Призыв. И тут Ариадна почувствовала, как расшнуровывают ее корсаж и развязывают пояс. Ее собираются раздеть и обнаженной уложить на алтарь — дожидаться бога, который никогда не придет!
Взгляд ее метнулся через головы жриц к зрителям: мать — удовлетворенно улыбается, ибо не ей суждены тщетные ожидания; отец — серьезен, полон надежд, но готов смириться с неудачей; Андрогей — опустил глаза и даже чуть отвернулся: он слишком хорошо относится к ней, чтобы желать увидеть ее позор; придворные — уже в нетерпении, уже перешептываются. Что ж, пускай — ее не смутить. Ариадна оттолкнула жриц.
— Ритуал провожу Я! — крикнула она.
Она увидела потрясение на их лицах, услышала вздохи и выкрики тех, внизу, заметила, как жрицы обменялись взглядами, молчаливо советуясь — не схватить ли ее, не принудить ли силой?.. А потом откуда-то донесся звучный голос:
— Я пришел.
Толпа завопила, и Ариадна обернулась взглянуть за алтарь, на изображение бога. Оно по-прежнему мерцало на стене. Правой рукой бог держал чашу с вином, из которой свисали виноградные гроздья, левой — легко опирался на плечо юного сатира, чья рогатая голова прижималась к бедру бога, а раздвоенное копыто одной ноги скребло лохматую щиколотку другой. Сейчас на алтаре перед фреской возлежало живое существо — существо, подумалось Ариадне, но не человек. Она никогда не видела человека столь же высокого и могучего, с кожей цвета молока и волосами из живого золота.
— Дионис, — прошептала она и потянулась к нему через алтарь.
Он смотрел на нее, его огромные глаза раскрылись даже шире, чем виделось ей в чаше, но лицо было столь же неподвижно, как на фреске. Ариадна услышала два мягких удара: жрицы повалились на пол, то ли выражая почтение, то ли просто лишившись чувств. Ариадна спросила себя, не ждет ли Дионис, что и она падет ниц перед ним, и ощутила жгучее разочарование. Нежная улыбка, ответ на ее Призыв никак не вязались с подобной гордыней.