Приключения Саньки М.

- Мяу! – задними ногами я распорол ему ноги и форму, вместе с поясом, до самых колен.

- Мяу! – противник не успел свернуть мне шею, или сломать хребет, потому что я раньше разрезал ему мышцы на плечах и на груди. Руки у него безвольно повисли, кровь толчками выбегала из ног.

Постояв, он рухнул на колени, а я, подскочив, вцепился когтями, левой рукой за лицо, правой за шею:

- Одно движение, и тебе нечем будет кушать,… и писать, - добавил я, поднимая ногу.

- Убей, не калечь! – прохрипел он.

- Тебя как зовут? За кого свечку ставить? – поинтересовался я.

- Савелий, - еле слышно отозвался он.

- Русский? – удивился я, тот наклонил чуть-чуть голову.

- Я принадлежу твоему брату, - вдруг сказал он.

- Жорке?! – я даже убрал когти от его лица.

- Нет, - мне уже приходилось наклоняться, чтобы услышать, - я умираю, спасибо тебе, освободил от рабства. Знай, у тебя есть брат, зовут его Сабирджан, Сабир, иногда Серёжа, Саша. Ему четырнадцать. Он ненавидит вас…

- За что? – удивился я. Что за индийский сериал?

- Твою мать насиловали, когда допрашивали, она понесла, а, когда родила, выбросила ребёнка на помойку… Но люди Хана следили за ней, чтобы вывела на мужа… - голос становился всё слабее, хотя человек изо всех сил старался облегчить душу.

… - Спасли его, вырастили и рассказали о матери. Ты, на его месте, как бы поступил?

- Это он навёл на Лиску?!

- На сестру? Он…

- Как его узнать? Как. Его. Узнать?!

- Он похож… - дальнейшие расспросы были бесполезны. Глаза Савелия закатились.

- Покойся с миром, - пробормотал я, выпрямляясь. Вокруг Савелия натекла приличная лужа крови, и я здорово вывозился, руки и ноги были в крови, брызги попали на мой любимый костюмчик.

Делать здесь мне уже было нечего, я топнул ногами, убирая когти, и побежал назад.

Когти и руки отчистил землёй и травой, чтобы не замарать рюкзак. Идти дальше в лагерь уже не имело смысла, скорее всего там меня ждали.

Я вернулся к реке, отошёл подальше от дороги, чтобы меня не смогли увидеть, разделся и принялся отмываться от крови, замочив предварительно забрызганный кровью костюмчик.

Отстирывая майку, подумал о бабушке, которая была совсем рядом. Она бы мне заштопала её так, что ничего не было бы видно.

Почему-то больше всего мне было жалко этой майки. До того жалко, что я заплакал. Потом зарыдал взахлёб.

- Что я вам сделал? – спрашивал я неведомо кого, - За что вы меня так мучаете? В кого меня превратили?!

Недалеко от меня веселились мои друзья на речке, а я не мог к ним подойти. Рядом с ними работают на даче старики, которых полюбил всей душой, и не смел показаться им на глаза.

Не потому, что я убийца, а потому что, вполне возможно, к ним придут, начнут расспрашивать.

А я вернулся. Почему? Сразу свяжут изуродованный труп на дороге со мной.

Я всё плакал, стараясь не шуметь, Лиска гладила меня по голове, успокаивая, говорила, что правильно я делаю, что плачу, нельзя такое держать в себе, крыша съедет.

Кончив плакать, выкупался в речке, хорошо отмыв лицо, вытерся и посмотрелся в зеркальце.

Глаза красные, припухли. Надо бы очки надеть. Что ещё надеть? Сарафан? С таким рюкзаком?

Осмотрел лямки. Затёртые, засаленные, нет, останусь пока здесь, отмою рюкзак, посушусь, отдохну.

Если начнут искать, вряд ли подумают, что убийца где-то рядом. Любой здравомыслящий человек уже добежал бы до Китайской границы.

А я не здравомыслящий человек. Может, у меня тоже потомственное? От мамы? Я даже содрогнулся: быть помешанным мне совсем не нравилось, тем более, говорят, что сумасшедшие не сознают, что они того. Наоборот, дурак, сознающий, что он дурак, уже тем самым не дурак.

Так что, держитесь от меня подальше, товарищи милиционеры и иже с ними.

Я вдруг подумал, что трупы, остающиеся за мною, не выдумка. Милиционеры, пристёгнутые к скамейке, оглушённые, и беззащитные, могли стать жертвой любого маньяка, испытывающего глубокую к ним неприязнь. Или я не рассчитал силу удара. Вроде живы были, трогал я их пульс.

А эти, маленькие разбойники? Я оставил их наедине с тем мальчишкой. Что я о нём знаю? Вдруг, когда я удалился, он спокойно их прирезал?

Что? Уже ку-ку? Я криво усмехнулся, сам себе, пошёл вглубь леса, таща рюкзак в руках. Пусть лес обжитой, но насквозь ничего не видно, хотя деревья какие-то хилые. Пожар, что ли был в этих местах когда-то?

И всё-таки я надеялся найти выворотень, устроить там берлогу, немного успокоиться, сжечь адреналин.

Выворотень, я, конечно, не нашёл, нашёл старую ель. Забился под неё, устроился на мягкой хвое, решил немного отдохнуть, помечтать о Ниночке. Тут же тёплая волна радости захлестнула меня, я улыбнулся, и ужас утра отступил на второй план.

Вздохнув свободнее, поднялся, на нижних ветках повесил сырой костюмчик, на сук повесил рюкзак, отвязав спальник, расстелил его, и лёг сверху, только тут увидев, что я так и не оделся после купания.

Приятные размышления немного успокоили меня, и я стал думать, что делать дальше.

Вот интересно, Савелий рассказал в милиции, что я переодевался в девочку? Или постарался промолчать о том постыдном случае, когда еле видимая девчонка взяла его в плен?

Потом, брат. Самый смертельный враг изо всех. Наверняка не успокоится, пока не останется единственным сыном моей матери. После чего придёт к ней, посмотреть маме в глаза.

Куда смотреть? В какие глаза?! После моей смерти она уже не оправится, сойдёт с ума уже окончательно. Не знаю, как она пережила весть о гибели Лиски.

Нет, не доставлю ему такого удовольствия! Останусь в живых!

Только надо продумать план, как выбраться отсюда. Проверить станцию, если что, проехать на электричке несколько остановок… Нет, автостопом надёжней, милиционеры стали проверять пассажиров, меня уже узнавали.

Переоденусь девочкой и буду мочить педофилов и маньяков!

Это я уже шучу. Значит, скоро можно собираться в путь. Только вздремнуть немного. А перед этим что-то сделать с раной. Болит ожог. У меня есть маленькая аптечка, в ней йод, бинт, вата, бактерицидный лейкопластырь. Йод продавался в ампулах, но я купил, выпросив, пузырёк с завинчивающейся крышечкой и перелил йод туда, а то смажешь царапину, а остальное выкидывать?

Шипя от боли, смазал длинную рану-ожог от пули на животе, потом заклеил пластырем и прилёг, с надеждой немного поспать.

Проснулся я от чувства опасности. Приоткрыв глаза, принялся осматриваться, пытаясь понять, что же меня насторожило. То, что я выяснил, заставило похолодеть: недалеко от меня сидела большая собака!

Вспомнив, что я так и не оделся, испугался ещё больше: если это бродячая собака, да ещё и голодная, то она гораздо опасней волка, и голый мальчишка придётся ей по душе, и приятным на вкус. Всё будет гораздо хуже, если на меня откроют охоту с собаками.

Медленно поднявшись, я начал одеваться. Надел, на всякий случай, длинные штаны, подумав, открыл последнюю банку тушёнки, выложил половину недалеко от собаки, сам принялся доедать из банки говядину, с оставшимся ещё хлебом.

У голодной собаки затрепетали ноздри, она нерешительно подошла к кучке ароматной тушёнки, и слизнула всё в два приёма, ещё и стала смотреть на меня, спрашивая: ещё есть?

Я кинул ей кусок хлеба, запил обед водой из фляги, и подумал, что пора выбираться отсюда, вполне могут привлечь собак, если свяжут труп Савелия со мной. Интересно, что они подумают, когда увидят следы от когтей? На рысь? Будь я взрослым, никогда бы не подумал, что такое может сделать ребёнок, даже загнанный в угол.