Страница 7 из 35
- Здесь тоже люди. Вот и неси им пользу.
Шилов обречённо вздохнул и устало отмахнулся. «Не хотят его услышать».
- Аль белица тебе не по нраву пришлась? - проскрипел старец. – Любовь – это не понятие. Любовь – это явление. Оно доводит человеческое отношение до уровня абсолютного Добра и Истины. Пойми, человече, не бес меня толкает с белицей моей тебя обвенчать. Народу у нас мало. Живём мы замкнуто, а браки у нас запрещены помеж родственников до восьмого колена. Внемлишь ли?
Ответа не было.
- Ну и быть по сему. Пять дён кладу тебе на просветление. Очищайся! Молитвам тебя Евсей сподобит. Растолкует смысл таинств и их необходимость для спасения души. Таково оглашаю я. На субботнем тайном молении с апостолами выведу я тебя из еретиков. Быть тебе в нашей вере!
… Пять дней тянулись нудно и тоскливо. Перемещаться по территории поселения Василию не запрещали и, за прошедшие пять дней, он успел ознакомиться с каждым уголком общины. Он понял, что здесь все равны. Достаток одной семьи не отличался от достатка другой. Дома были построены одинаковые, как под копирку. Выпадали из общего ряда близнецов лишь два строения.
Одни хоромы принадлежали духовнику общины старцу Тихону, а другое вместительное помещение, с крестом на маковке, служило пустынникам молельней.
Как будто с одной мануфактуры сошли и наряды общинников. Женщины ходили в одинаковых летниках. Одежда эта едва не доходила до пят. Вдоль одежды на передней стороне сделан разрез, который застёгивался до самого горла. Как понял Василий, приличие требовало, чтобы грудь женщины была застёгнута как можно плотнее. На голове все носили белые платки, подвязанные под подбородком. О том, чтобы платье сидело хорошо, никто не думал. Талии не было: это были мешки.
Мужики ходили в рубахах-косоворотках на выпуск, подпоясавшись узенькими поясками. Рубахи были короткие и широкие. Штаны были без разрезов, с узлом, так что посредством его можно было делать их шире и уже. Однако с приходом прохладного вечера всё население общины облачалось в современные кожаные куртки. Для удобства передвижения в горах обували кроссовки. Укутанные в одинаковые платки женщины и одетые в одинаковые, лохматые бороды мужики казались Василию одноклеточными братьями и сёстрами.
Ни с кем из общинников так ни разу ему и не удалось заговорить. Едва завидев чужака, поселенцы старались скрыться в ближайшем доме или быстрыми шагами уходили в сторону. Безмолвие нарушал лишь Евсей, руку которого лекарь упаковал в настоящий гипс.
— Не пойму я вас, дядька, — рассуждал, сидя за кружкой чая в своей времянке, Василий. — Речь у всех разная, насколько удалось мне подслушать издали. Что-то говорят напыщенно на тарабарщине старинной, и тут же начинают по-человечески изъясняться.
Апостол с лукавой улыбкой чесал деревянным гребнем кудрявую бороду.
— Люди ведь разные. Пришлые. Кто от закона бежал. Кто от забот мирских уединения искал. Никто из наших пустынников за веру не страдал, чего уж напраслину возводить. Да и не ведали многие про эту веру. Все во Христе мы братья. Кто с чем прибился. Но, как говорят, с волками жить – по-волчьи выть. Духовник Тихон нас приютил, мы и несём его веру. А прошлая жизнь, образование, нет-нет, да с языка и срывается.
— Крамолу говоришь, — испугался Василий.
Евсей захохотал.
— Бес попутал. Но ты ведь меня не выдашь на судный огонь?
— Какой ещё огонь? — не понял Шилов.
— Раньше отступников, еретиков и грешников, всех, кто с дьяволом знался, жгли судным огнём. Привязывали к дереву, обкладывали хворостом, сеном и палили. Но у нас этого нет.
— Дурдом.
День за днём, вечер за вечером из откровенных бесед с Евсеем Василий постепенно знакомился с укладом жизни и нравами общины. Мысль о побеге упорно щекотала расшатанные нервы. Он скрупулёзно изучал возможности ухода из поселения, что на самом деле оказалось самым лёгким в его плане. Сложнее было просчитать маршрут движения. С ориентированием в горной местности у Василия были проблемы. Десяток раз он сокрушался: «Учиться надо было, а не по соревнованиям раскатывать. Олимпиец!» Бежать сейчас – неразумно. Отношения с Евсеем, да и с Маркелом тоже, помогут постепенно понять, как удобнее добраться до цивилизации. Эти мужики настоящие таёжники, которые без карт и компасов не блукают меж трёх сосен, а уверенно шагают в нужном направлении, словно перед ними лежит невидимая трасса. «Со временем они и меня научат читать тайгу», – подумал Шилов, и это, внезапно пришедшее решение, сбросило с плеч пудовые гири проблем.
– Таинство Крещения тебе предстоит, Василий, – прожигая изучающим взглядом Василия, произнёс Евсей. – С этого начнётся твоя новая жизнь. Жизнь по законам Христа. Это – духовное рождение нового человека, которое происходит по вере крещаемого. Понять тебе надо, что человек, который принимает крещение формально, напрасно приходит к таинству. Он омывается только наружно... То есть, тело погрузилось в воду и вышло из воды, а душа не спогреблась со Христом и не воскресла с Ним, и вода для таковых остаётся водою. Ты уж, Василий, прими истинно веру. Отче зла не пожелает.
... Само Таинство Крещения прошло для Василия, как в тумане. Приготовили ему загодя нательный крест на гайтане [2], белую крестильную сорочку с рукавами, пояс, простыню. В крестильню допустили лишь участников крещения. Крёстным был один Евсей. Чин крещения отец Тихон вычитал в молельне, а погружение совершили в реке. Для этого принесли сколоченные деревянные мостки, поставили их на воду в устроенной небольшой заводи, которую стремнина обходила стороной и вода в которой прогревалась дневным солнышком. На мостках отец Тихон встал на колени и Василия трижды окунул с головой в водоём. По святцам Василию дали христианское имя Василий. Наказали не снимать крестильную рубашку в течение восьми дней и на том отпустили во времянку.
Его приняли... На следующий день после крестин к Василию пришёл Евсей.
– Отче благословил постройку избы тебе. Какое место пожелаешь?
– Так, а чего думать. Здесь и поставлю. – ответил Василий. – На месте времянки можно?
– Ну от чего же нельзя... Здесь так здесь.
И закрутилось...
Листвяк [3] был заготовлен впрок ещё зимой. По зиме же сплавили его по реке, забагрили лесины на берег и разложили на поляне, которая с весны нежилась больше всего под солнышком.
Старший зодчих кликнул Устинью, жену Елизара.
– Сестра во Христе, Устинья! Ну что, сговорились мы с хозяином? – ухмыльнулся он. – «Заручную» надо испить, а не то не пойдёт стройка. С четверга и почнём.
Против примет выступить никто не смел, и в качестве хмельного откушали квас. Осушив чарки, принялись тяпать с ранней утренней зари до самой поздней вечерней. По округе разносилась дробь ударов десятка топоров, звон пил. Отче не тревожил, ни на какие другие повинности плотников и подручных мальцов не снимал. Избу надо было поставить как можно быстрее.
Когда положили два нижних бревна – два первых венца так, что где лежало бревно комлем, там навалили другое вершиной, пришёл сам Тихон и принёс квас:
- Пейте, праведники, «закладочные».
Под передним, святым углом, не спрашивая согласия Василия, Евсей заложил кусочек ладана.
- Так надо. Для святости, - пояснил он.
Василий на работе выкладывался полностью, уставал. Времянку снесли, и теперь он жил у Евсея. Приходили со стройки мужики, молились на красный угол, вечеряли и падали на лежанки без задних ног. Ни разговаривать, ни бродить по поселению даже не возникало желание. Лишь однажды, когда перед сном сидели с Евсеем на завалинке и любовались кудлатыми облаками, которые вплывали в оранжево-лиловые оттенки зари, Евсей завёл не совсем понятный разговор. Вернее сказать, это был даже не разговор, а какое-то странствие в непонятные для Василия староверские предания, что ли.