Страница 26 из 35
Посадка ещё продолжалась, когда офицер подошёл к составу. В толпе серой, однородной массы взгляд выхватил немолодую женщину, пытавшуюся укутать в пазухе своего куцего пальтишка свёрток с маленьким ребенком. Ветер порывисто кусал незащищённые части тела. Женщина отворачивалась от ветра, прижимаясь к стоявшему впереди мужчине, но непогода не жалела новорождённую жизнь.
- Не доедет до места, - услышал Дудин сзади грубый, густой голос.
Рядом стоял немолодой старшина.
- Не понял Вас, товарищ старшина? - обратился к незнакомцу лейтенант.
- Старшина Махонин, - козырнул мужчина и вновь посмотрел в сторону вагона.
- Повидал я их, сердешных, товарищ командир. Не первый мой состав. Наверняка говорю, дитё не довезут. Где-нибудь без холмика в пути останется.
Дудин внимательно посмотрел на старшину и задумался. «Кто он, этот старшина? Подослали, или есть в нём что-то от человека?»
— И что, неужели нельзя помочь женщине?
— Ха! Товарищ лейтенант! Им всем помогать надо. Из каждой теплушки до расселения дотянут, хорошо если процентов семьдесят, а то и того меньше. Смотря какие граждане достались нам. Ежели трухлявые, то будем хоронить на каждом перегоне. Ей бы, бабёнке, дитя кому скинуть.
Дудин ещё раз проверил глаза старшины. Они были чистыми, открытыми.
— Вы, Махонин, сходите в депо. Там, не особо распространяясь, получите у рабочих «буржуйки». Найдите возможность доставить их неприметно в теплушки.
— Нам с Заварзиным товарищ майор уже объяснил, товарищ лейтенант. Не сомневайтесь, всё сделаем. И «нужник» справим с крышкой, чтоб закрывали и не задувало им на ходу.
Старшина махнул рукой стоявшему в стороне крепкому, рябому солдату и зашагал с ним в сторону депо. Дудин, оглядевшись вокруг, подошёл к женщине. Она испуганно накрыла полой пальто плачущий кулёк.
— Не бойтесь, мамаша. Я хочу, чтобы Ваш ребёнок остался жив. Подумайте, а потом дадите ответ. Как поймёте, что больше уже не можете поддерживать ребёнка, сообщите солдатам. На одном из перегонов я подойду к Вам. Вы укутаете малыша во что сможете, как можно теплее, и отдадите его мне. Я положу его на железнодорожную насыпь. Обходчик узелок обязательно увидит и подберёт. Пусть Вы дальше поедете без Вашего ребенка, но зато он останется жить, а не будем его хоронить где-нибудь у дороги в Сибири. Подумайте. Это для него хоть какой, но шанс. Я Вас не тороплю.
Дудин, не дожидаясь возражений потерявшей самообладание женщины, пошёл вдоль состава дальше.
Дощатые пол и стены теплушек впитывали запах пота и горя. Народ дышал этой болью и выдыхал своё несчастье...
… Звук убегавшего в даль поезда всё глуше и всё менее отчётливо звенел в остывавших рельсах.
Кузьмич потёр варежкой примороженную щёку, выцепил острым глазом едва заметную в снежной круговерти тусклую точку удалявшегося на последнем вагоне фонаря, проводил его ещё с минуту взглядом и пошёл в домик обходчика. Тонкий, едва различимый, словно мяуканье котёнка, писк ткнулся в ухо Кузьмича и пропал.
«До следующего поезда три часа. Надо дремануть, а то с устатку чёрти чё мерещится», - пробурчал себе под нос мужик, но звук вновь долетел со стороны дорожного полотна.
«От веть ё-тить! Мёрзко лазить по снегу!» - гудел недовольно себе под нос обходчик, между тем, основательно уминая валенками сыпучую армаду снежинок, двинулся туда, откуда доносилось что-то непонятное.
Апрель категорически не желал радовать весенним теплом. Зима боролась. Температуры крутились около двенадцати-шестнадцати градусов мороза, и колючие бураны нет-нет да накрывали округу Барабинска.
Позёмка тонкими струйками обтекала пищавший свёрток, старалась отдельными колючками снега заглянуть под тряпьё, потеребить розоватое тельце, порезвиться вдоволь.
- Свят, свят, свят! Эт чё ж такое? - оглядываясь по сторонам, словно надеясь увидеть того, кто положил орущий кулёк, Кузьмич на минуту отступил в сторону.
- Никак дитё?! Твою, ё-тить! Чё ж делать-то? От ить, суки, ё-тить! С поезду кинули.
Свёрток пищал и требовал защиты от наглых снежных струй, которые дружно атаковали все дырки ветхой фуфайчонки, в которую он был укутан.
Кузьмич поднял ребёнка, сунул его под распахнутый тулуп, нежно прижал к груди.
«Ух, холодный», - и, бормоча что-то несвязное, зашагал к домику.
Мария уже забеспокоилась, влезла в шубейку и нехотя вышла навстречу кусачей непогоде.
- Нико-ола-а!
- Чё горло дёрешь? От он я! – вынырнув из снежной пелены буркнул Кузьмич.
- Да уж поезд-то когда прошёл, а тебя всё нет и нет. Уж не случилось ли чего, думаю? – оправдываясь затрещала Мария, распахивая перед мужем дверь.
- Случилось, мать. Чё и делать, и как быть ума не приложу, – отозвался обходчик, окунувшись в долгожданное тепло.
- Ай?
- Ай, ай! Разайкалась. Вот, гляди! – Кузьмич распахнул пазуху у тулупа и достал маленький, мокрый свёрток.
- Чегой-то? – приблизилась к столу Мария.
- Дык, ребятёнок, знать! На скате сыскал. Иду, а он пишшит на всю округу. Думал, умом тронулся, старый, – Кузьмич хохотнул, расстегнул фуфайку, в которую был упакован ребёнок, и стал разбирать самодельные пеленки.
- О, деваха! Ишь, схудала как. Исть, поди ты, хочет, а, мать? – старик запустил пятерню в поредевшие с годами кудри. – Чем кормить-то её будем?
Муж с женой замерли над малышкой и молча её разглядывали. Девочка была ухоженной, светленькой, но сильно исхудавшей.
- Ну, помереть не дадим. Что-нибудь да придумаем! Отец, тут бумага какая-то, – ткнула пальцем в небольшой листок, лежавший в пелёнках, Мария.
Кузьмич осторожно расправил мокрую бумажку.
- Масаари Ленна, – обходчик опустил руку с запиской и уставился на свою находку. – Масаари, значит, ё-тить.
- Всё, что ли? Больше ничего? – заглядывала в писульку жена.
- Та-ак! – не обращая внимания на Марию, скрёб бороду Егор.
- Знать, эстоны прогнались в поезде. О как, мать. Масаари.
- Скинули, что ли? – кусая концы платка, перекрестилась женщина.
- Решили, что так дитё спасут. На людей понадеялись, ё-тить! Делать-то чего будем, мать?
- Ой, я прям и не знаю, – хлопнула ладонями об подол Мария. – Не кинешь ить, дитё всё же. Пусть у нас живёт. Поднимем, отец.
Кузьмич, в который раз за последние полчаса, поскоблил пятернёй затылок, отошёл к печке, свернул цигарку, прикурил. Затянулся пару раз, разгоняя ладонью дым, сплюнул на бычок и подошёл опять к столу.
– Так-так! Вот как, мать. Будет она Масарина по фамилии. А по имени – Лена. Елена, стал быть. Людям говорить станем, что сестры твоей, Фени, ребёнок. Мол, мать преставилась, а мы и взяли дитя. Так тому и быть.
– Да как же-то, отец, метрики ить у девахи нет. А не то власти прознают?
– Цыц! Чё значит прознают? Мы её чё, прятать чё ли собираемся? В город поеду. До начальника милиции Попова дойду. Василич мужик правильный. Поймёт. Войдёт в ситуацию. Выправит метрику.
… Василий видел, что Тихон волнуется. Старец подошёл к печке и пошурудил кочергой потухшие угли.
– Чтобы ты понял правильно, я тебе объясню всё мирским языком. В семьдесят восьмом году Евсей с Елизаром на Чуйском тракте едва не попали под камнепад. Они видели, как обвал смёл с дороги горбатый «Запорожец». Машина перевернулась пару раз и застряла в каменных нагромождениях, докатившихся до реки. Задняя часть была в воде, а передок камни держали на берегу. Стёкла разбились и через салон бежала вода. Водитель и женщина-пассажир на переднем сиденье были уже мертвы, когда Евсей с Елизаром спустились. Больше в машине никого не было. А вот метрах в двух, на берегу, лежал небольшой кулёк и в нём кто-то пищал. Евсей в нём обнаружил дитя...