Страница 151 из 178
Эпизод пятьдесят восьмой. Год 1916.
Увидев выходящего из дверей Распутина, толпа страждущих попасть к провидцу разом всколыхнулась, будто бы даже приподнялась над ступенями лестничных пролётов, одномоментно загалдела, заполнив пространство тугим гулом и, подавшись в едином порыве вперёд, перекрыла возможность спуститься вниз. Григорий Ефимович, выказывая недовольство, поморщился. Достал из кармана какую-то мелочь и стал впихивать в руки просительницам, хотя пришли они к нему, естественно, не за копеечкой, а с душевными болями. Вдруг, изъявив милость, не обращая внимания на иных, Распутин целенаправленно подошёл к богато одетой даме, явно из высшего света.
— Что ж это ты, матушка, стенки у себя в доме, ровно в музее, обвесила? Поди-ка с той стены деревень пяток голодаюшших прокормить можа. Ишь ты, как живёшь! А мужички голодают. Ай-яй. Прояви щедрость, и наладится у тебя… наладится.
Женщина испуганно заморгала глазами, прикрыла пятернёй рот, а потом метнулась к руке «старца» и поцеловала её.
— Спасибо, Просветлённый!
— Ступай! — милостиво отпустил даму Григорий Ефимович и тут же резко проскочил на несколько ступенек вверх, едва не сбив с ног других женщин.
Остановился он напротив забитого вида старушки. Сквозь прищу́р пронзительно посмотрел ей куда-то в область переносицы.
— Пошто одна пришла? Без мужа. Нехорошо, мать, нехорошо… Да жить нешто так можно? Смотрикась, какая ты… Э-э, рази обидой исправишь-то? Дело любовью надо…
Старушка упала на колени и потянулась к руке Распутина.
— Пустое, мать. Иди, неси любовь в себе, и всё сладится.
Он кинул взгляд вниз по лестнице, страждущие потянулись к нему, как к светочу, но он, не обращая внимания, хлопнул себя по лбу и повернулся к Василию:
— Паря, вертаемся назад. Вот я дурень старый, вот дурень-то. Чуток не зарушил дело.
Толпа выла, скулила от безнадежности, вымаливала обратить на каждого внимание, но при этом каждый из толпы ясно понимал, что не суждено им сегодня попасть к "старцу", а Григорий Ефимович, не слушая никого, уверенно двигался вверх.
Вернувшись в квартиру, «старец» пошагал в сторону кухни, где за деревянной дверью отгородки жила кухарка. Миновав закуток, Распутин вышел на чёрную лестницу.
— У парадной конвой для охраны постоянно дежурит, — пояснил Григорий Ефимович, широко шагая через ступени.
Василий вспомнил, что в роковой для «старца» вечер именно по этой лестнице спускался он в последний раз, отправляясь во дворец Юсупова...
* * *
Штаб автошколы находился недалеко от дома Распутина, в самом центре города, буквально в двух шагах от Царскосельского вокзала. Не доходя метров пятидесяти до здания школы, Василий с Григорием Ефимовичем остановились у парадной напротив и остались дожидаться Маяковского.
Владимир сделал пару неуверенных шагов, оглянулся, но потом решительно двинулся к штабу.
— Ратник Маяковский, — раздался резкий окрик, и Маяковский замер.
Из въездных ворот во двор, в своей неизменной кожаной куртке, вышел прапорщик Кегресс. Француз вызывал у поэта двоякое чувство. С одной стороны, Владимира коробило от снобизма этого личного шофёра императора, который презрительно отзывался о навыках вождения Маяковского, а с другой стороны они неплохо ладили, когда ратник второго разряда усердно переводил чертежи Кегресса.
— Слушаю, господин прапорщик!
Пушистые усы довольного француза полезли вверх. Глаза блестели. Он млел от предчувствия того, как сейчас примерно накажет своего чертёжника за самовольное оставление места службы.
— Как понимать, Маяковский, твоё хождение здесь? Почему не в школьном классе?
Кегресс покачивался с пятки на носок, с удовольствием прислушиваясь, как поскрипывает жалобно снег.
— У меня увольнительная, господин прапорщик, подписанная начальником школы Его превосходительством генерал-майором Секретёвым. Время окончания увольнительной через четыре часа.
Француз резко помрачнел. Язвительная ухмылка сползла и спряталась где-то в складках рта. Скрип снежинок прекратился. Воспитательные процедуры так неожиданно сорвались, что обида заклокотала в горле.
— Я наказал Шкловскому и говорю тебе: я отлучусь по служебным надобностям часа на три. Ты ведь уже вернулся из увольнительной? Ну так закончи чертёж. Мне он нужен будет завтра.
— Слушаюсь, господин прапорщик!
Кегресс одёрнул и без того безупречно сидевшую на нём куртку, прожёг на прощание недовольным взглядом Маяковского и пошагал от штаба в сторону Сенной площади.
Владимир плюнул в сердцах и быстро заскочил во двор. Уже у ворот он едва не завизжал от радости, как мальчишка. Удача была сегодня несомненно на его стороне. В глубине, сияя лаком бортов и надраенной латунью, стоял личный мотор Его Императорского Величества, оливково-зелёный «Делонэ-Бельвиль».
Маяковский открыл вещевой ящик и достал из него мерлушковую папаху, рукавицы на меховой подкладке и слегка потёртую повседневную кожаную куртку прапорщика. Втиснулся он в неё, конечно с трудом, благо ещё, что она была свободного покроя. С опаской двигая руками и боясь глубоко дышать полной грудью, чтобы куртка не разошлась по швам, Владимир запустил двигатель. Этот крейсер длиной в пять с половиной метров и высотой в два двадцать имел изумительную пневматическую систему, с помощью которой запускался двигатель.
Поездка Маяковского однажды на пассажирском сиденье рядом с Кегрессом не пропала даром. Он внимательно следил за всеми манипуляциями шофёра и накрепко запоминал последовательность операций. Поэтому применить пневматику для запуска двигателя ему не составило большого труда.
Владимир рычагом открыл доступ сжатого воздуха из резервуаров в цилиндры через отдельные клапаны. При этом сцепление он не выжимал и прекрасно помнил, что зажигание должно быть выключено, а подача топлива перекрыта. Система сработала безукоризненно. Поршень под давлением пошёл вниз, начиная вращать коленчатый вал, и автомобиль пришёл в движение. Маяковский уверенно включил первую передачу и выехал со двора.
Василий призывно махнул ему рукой, и через минуту Распутин с Шиловым сидели в лимузине.
— Ну, с Богом, как говорится! Двигай, Володя.
— Ух, ё, Вася! Кому сказать — хрен поверят. Я угнал мотор самого императора! — нежно поглаживая руль, возбуждённо прокричал Маяковский, перекрывая шум двигателя.
— Гордись, сынок, ты попал в анналы истории! Уже есть чем похвалиться перед внуками, сидя на завалинке, лузгая семечки на закате, — поддержал игривое настроение Владимира Шилов.
Лимузин двигался плавно и бесшумно. Набрав скорость, Маяковский перекрыл доступ сжатого воздуха и тут же включил зажигание с подачей топлива. С этого момента двигатель уже работал в обычном режиме. Загудели воздушные компрессоры, пополняя израсходованный запас в резервуарах. Восемь цилиндров утробно рокотали, демонстрируя свою мощь. Владимир был горд собой и, не скрывая чувств, наслаждался процессом вождения.
Предполагая, что Распутин не пожелает ехать один на заднем диване, Василий устроился рядом с ним. В своих догадках Шилов оказался прав. Едва успели тронуться с места, как Григорий Ефимович прихватил своей рукой локоть Василия.
— Сказывай, паря, чё обещал.
Ехать было далеко, и Шилов, устроившись поудобнее, некоторое время раздумывал, в какой форме загрузить информацией «старца». Распутин заволновался, решив, что Василий не хочет рассказывать ему о своих видениях, но моментально успокоился, увидев, как Шилов изучающим, настороженным взглядом всматривается в синеву его глаз.
— Ну что же, извольте, Григорий Ефимович. Как Вы понимаете, пословица: «Предупреждён — значит вооружён» родилась не на пустом месте и к Вашему случаю она имеет самое прямое отношение. Узнав, что могло бы Вас ожидать, если бы не состоялась наша случайная встреча, Вы постараетесь… мы постараемся, избежать уготованного Вам финала. Для Вас, явно, не является секретом, что многие из высшего света Вас ненавидят и считают едва ли не самым первым виновником всех бед в России из-за Вашего влияния на семью царя, а в большей степени на императрицу Александру Фёдоровну.