Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 3 из 42

Это был еще довоенный ресторанчик. Просто хорошая большая забегаловка для городских немцев. Не только с хорошей ресторанной музыкой, но и отличными балдежными программами в своем присущем только им стиле. Там подавали хорошие изысканные коньяки и старые выдержанные годами немецкие и прочие вина.

Герберт, вспомнил, как посещал один такой в Мюнхене на окраине города еще перед самой войной с СССР в сороковом году. Уже, будучи тем, кем он был сейчас. Только был моложе и в звании лейтенанта.

Ему довелось увидеть там и познакомиться с одной просто невероятной и умопомрачительной по красоте женщиной, похожей на, какую-нибудь, африканку из Алжира или Туниса. Хотя, она была немкой с вполне добротными очертаниями арийской внешности. С черными как уголь очень красивыми глазами, но с невероятно темной кожей, жгучей брюнетки с черными вьющимися колечками, точно змеи до самой ее женской широкой задницы волосами.

Говорили, она была рождена от негритянки и немца. И странно, что ее не выслали из Германии и не отправили по этапу в какой-нибудь лагерь военнопленных. Видимо за такую необычайной внешности и черномазой красоты танцовщицу танца живота, кто-то заступился и довольно, как видно весьма влиятельный.

Все правильно, а кто будет веселить германскую преданную Фюреру публику в данном увеселительном заведении. Всех этих часто забегающих сюда и увиливающих от регулярной и постоянной муштры и службы военных, что пришли, как следует бухнуть и платили довольно хорошо ресторану из своих карманов за саму выпивку. Ну, и за такую сексапильную и красивую до пьяной одури извивающуюся, точно дикая в танце живота бешеная ядовитая кобра, черномазую тридцатишестилетнюю молодую красотку.

Поговаривали, что она, так вот работала попеременно на несколько ресторанов в этом городе. И, вероятно, ее не тронули, именно из-за этого. Как говорится, усердно и не жалея себя, она отрабатывала точно пленная наложница или рабыня, свою свободу. Каждый раз, в рабочем процессе перед выходом в сам ресторанный зал, снимая на высокой ресторанной сцене свой золоченый танцевальный лифчик. Бросая его себе под ноги. Тряся и болтая по сторонам, своими женскими полными, размера четвертого грудями, она, в какой-то склизкой смазке, точно червеобразная личинка, совращала обезумевшие от пьянки глаза веселящихся бюргеров немцев и солдат Вермахта. Танцуя перед стоящими, заставленными бутылками и стаканами в ресторане столами и пьяными вдрызг, орущими с перепоя гостями, что щедро швыряли восточной танцовщице под ноги свои, не жалея рейхсмарки.

Он, Герберт фон Штоуфен помнит ее, всю каждый раз, обильно, и специально обмазанную с ног до головы, точно омерзительный трупный червь, некой блестящей и лоснящейся на свету ресторанных потолочных ламп и фонарей, толи маслом, толи жиром, с теми самыми болтающимися по сторонам голыми женскими титьками. С торчащими навостренными черными, возбужденными от своего же танца живота сосками. Голым вращающимся, красочно, живописно и незабываемо, кругами, то в одну сторону, то в другую, с круглым пупком вибрирующим волнами сексапильно и развратно животом. Черноволосую эту дьявольскую бестию. В золоте сверкающих украшений. Танцующую под душераздирающий вой восточной свирели. Оглушающий своим гулким боем звук барабанов. Свой женский совратительный и просто неописуемо красивый танец влюбленной, жаждущей жаркого соития и секса самки и сучки, развращенной дикой Нагайны. Нарезающей добротные круги голым черномазым блестящим переливающимся животом над сверкающим и опоясывающим танцовщицу золотым поясом. Над узкими подтянувшими вверх ее волосатый лобок с промежностью золочеными плавками. Звеня, громко и в такт барабанам и музыке болтающимися всякими побрякушками в виде монет и всяких висюлек. Виляя из стороны в сторону своей широкой просто неистовой в дикой пляске тридцатишестилетней женской задницей. В развевающейся по сторонам полупрозрачной легкой белоснежной шелковой вуали, разброшенной по овалам полных женских голых мелькающих в ее боковых разрезах ляжек и бедер ног в танцевальном кружении с маленькими ступнями сексапильной плясуньи.

Это было, просто незабываемое зрелище, которое, он Герберт фон Штоуфен, майор СС, вспоминал, по сей день. И вспомнил, когда подошел к ресторанной двери, цокая своими подкованными немецкой качественной выделки кожаными офицера германского Вермахта запыленными серой пустынной пылью сапогами.

Герберт часто посещал, такой вот городской ресторанчик. Название он его, почему-то сейчас уже и не помнил. Да и не важно. Важно, что именно из-за этой танцовщицы тридцатишестилетней фрау Гертруды Вильнев, в которую он майор СС и служака Аненербе был без памяти влюблен. Герберт фон Штоуфен знал, что любовников и тайных воздыхателей у фрау Гертруды Вильнев был не один и не два. Говорили, чуть ли не полгорода, она ублажала ночами в свободное от такой вот работы время, подставляя под горячие любовников поцелуи свои приличного размера с торчащими черными сосками груди. Свою женскую свободно доступную всем без исключения промежность. Раскинув широко и в стороны свои полненькие бедрами и ляжками ноги, громко сладострастно стеная. Закатывая как в своем расчудесном и развратном танце живота страстной любовницы змеи черные свои глазки. Давая тайным любовникам и почитателям ее публичного сногсшибательного непотребного искусства, наслаждаться своим женским черномазым невероятно гибким немки и восточной танцовщицы телом. И не только за деньги, но вероятно, также за свою свободу, покровительство и защиту.

Герберт не был одним из этих почитателей фрау Гертруды Вильнев, но она, все же, обратила при их знакомстве на него свое внимание очаровательных черномазой, точно африканка, брюнетки немки черных развратных и совратительных глазок. И, вполне возможно, это была даже любовь.

Возможно, у них, что-то бы и завязалось. Но, началась война, и Герберт фон Штоуфен прекратил все эти посещения ресторанных заведений по строгому указу свыше. И их пути двух влюбленных разошлись. Он, Герберт по сей день жалел, что даже не успел ее, как следует по-мужски оттрахать. Ни разу. Эту сексапильную городскую продажную ресторанную танцовщицу и шлюху, которой, и именно он, в отличие от других ее обожателей и поклонников, вероятно сильно понравился.

Майор Герберт фон Штоуфен взялся за дверную красивую рукоятку и потянул дверь на себя. И, о чудо! Она открылась.

Вход оказался свободным. На дверях никого.

Ресторан был пустым совершенно. Что и было для него ожидаемым. Странно было бы, если бы тут было много народа.

Он подошел к стойке большого винного бара. Там были полки все заставленные винными и коньячными бутылками. Правда, совершенно пустыми, до которого еще надо было дотянуться.

Тут же, чуть в стороне стоял большой металлический разнос с кучей больших запыленных от давности стеклянных бокалов, кружек и стаканов. Под пиво, коньяки и вина.