Оковы вишнёвые

Издательство 40 Silicone Bulls

Он был Уважаемый Варёный, и обращаться иначе запрещалось. Зрители слушались и впитывали правила, поклоняясь и смеясь. Дело в том, что смех был частью чего-то важного, не более важного, чем боль в спине-животе-груди после нападения кого-то безликого в переулке.

Уважаемый Варёный, впрочем, никогда не смеялся — он считал людей. Считал людей и делал это так, словно не имел дел других, а если и имел, то не уделял им должного внимания, как не уделяют внимания тонущему зверю синие волны-головы, гордо исполняя свой долг.

Он ласкал счёт. И в счёте был Счёт. Этот Счёт ЛЮ выступал нетрезвым и горбатым, потому никто не любил его. И Счёту ЛЮ была посвящена громадная афиша, в которую с долей удовольствия плевали, культурно и мягко разделяя на лоскуты липкую слюну.

С этим смириться не мог Уважаемый Варёный. Его, конечно, утешали. Гладили голову шершавыми руками, причиняя боли столько, что можно было одними этими муками накормить миллионы голодных.

Говорили-говорили, что ЛЮ есть ЛЮ, а человеческое терпение куда важнее. С этим был не согласен У.В. Он, дряблый и мокнущий, постоянно копил слёзы и глотал их горькой водкой, запираясь в своём проценте коммунальной квартиры.

В дни печали по ЛЮ, Варёный боялся дверей и нижнего белья. Сидя в бесформенной туче угла и обнимая спинку кровати, он ждал. Ждал, пока Красный Счёт ЛЮ вернётся. Грязный и оскорблённый. Отстраненный и сырой. Но совершенно важный и незаменимый. Уважаемый Варёный всю ночь менял форму одеяла и чесал простынь, наблюдая за сном Счёта. И что-то доставало из него километры страдающей проволоки, которая не могла вернуться.

Счёт ЛЮ утром бледнел, опорожнялся и обретал свой естественный цвет (какой?) вишни. А Уважаемый Варёный засыпал, зная, что ЛЮ беспорядочно жив и заново создан. Они существовали барельефом заботы на фасаде огромного прямоугольника безразличия ГОГО (Государственный Орган Государственный Орган).

Однако не всё можно было оправдать избыточным светом чувств. Счёт ЛЮ приходился родным и единственным братом Уважаемому Варёному. И поэтому связь их была прямой и прочной.

Зевают! Доброе утро, любимые!

Глава 1

Зураб Р.

Натела Ц.

Утюг шипел, и плакала рубашка. А гречневая каша набиралась сил. Диван, тепла лишённый, злобно рассматривал стену. Пузатый холодильник упрямо рычал в углу. И холод от пола, стесняясь и ёжась, вгрызался в тапки. Среди всего дышащего самостоятельный Зураб Рва стоял на кухне, он мечтал обитать во сне, но имел строгий приказ работать директором школы. Потому всегда запрещал голове болеть. Он моргал и медленно жевал, оставляя утро между зубов. После каши глотал варенья ложку, и рот полоскал крепким чёрным чаем.

Натела Цхра, его жена, лёжа в кровати, слышала, как он странно перемещается и живёт своей прямой жизнью. Она не без удовольствия представляла фигуру неуклюжести за стенкой. Ей нравилось знать про мужа всё. Зураб Рва был совсем не против. Он гордо собирался, прощаясь с обожаемым теплом, прекрасно зная, что Натела знает-знает всё. Зураб пил её дыхание и гладил выражение.

— Натела, я пошёл!

Натела отвечать не хотела. Отдыхала в безнадёжном счастье, любуясь росой одеяла. И переглядывалась со шторами в спальне, надеясь заручиться их поддержкой. Она была крепкой и бодрой в гадкую рань.

— Не спишь!

Миг! Родилась бесформенная улыбка, которая заполнила квартиру всю. Натела срослась с одеялом и беззвучно взвыла, не желая готовиться к производству слов.

— Ну всё, Натела, мне пора.

Она разрешила тишине исчезнуть и ответила мужу.

— До работы больше часа… Не торопись так, Зура.

Зураб Рва, рассеянный и помятый, шахматной фигурой зашёл в спальню и поправил ногой неласковый ковёр.

— Как? Натела, знаешь же, я опаздывать не люблю.

— А я не люблю в этом шаре жить.

— В каком шаре, Натела?

— В шаре пустоты.

— Ты ещё не проснулась, кажется.

— Проснулась.

— Тогда про шар пустоты расскажи мне.

— Ты уходишь раньше, Зура. Так нельзя.

— Нельзя?

— Нельзя.

— Почему?

— Потому! На тебя злится возможность. Ты существуешь не здесь, когда должен быть здесь. И к тебе эта пустота не липнет. А ко мне липнет.

— А как эта пустота выглядит, Натела?

— Плохо. Мокрая и совсем не пустая. Она на тебя похожа, но тебя в ней нет.

— Странно…

— И ничего странного. Ты уходишь, а густое ничто остаётся.

— И что я могу сделать?

— Ничего, иди уже.

— Не могу.

— Не можешь? Как это?

— Не могу и всё.

— Хорошо, Зура.

— Разве это хорошо?

Натела молчала и смотрела на Зураба бездонной пастью глаз. Она утомилась и начала в своей злости вариться.

— Опаздываешь, Зура. Иди.

— Опаздываю?

— Да.

— Время… Тогда пойду.

— Иди.

— Натела, я тебя чем-то расстроил?

— Совсем нет, Зура.

— Правда?

— Правда-правда.

— Но что делать с этим шаром пустоты?

— Не знаю… И знать не хочу.

— Я не пойду на работу.

— Драма!

Зураб Рва грандиозно застыл во вздохе комнаты. Лицо его сладким горем расцвело и упало. Он посмотрел на жену и стал злым товарищем труда.

— Пойду на работу.

— Иди уже, Зура.

Слова мокрым хлебом упали на столешницу. Мольба упала. И причина упала. Липкость упала. И вязкость. Упала. И Натела упала в себя, чтобы оказаться вне.

Зураб вышел из дома и раскалённым шагом направился к месту работы, сердито бормоча. Он задыхался от несправедливости, которая обжигала честную его кожу. Чувствовал вину и себя за это ругал. А после, желая устроить бойню пёструю, расстраивался, что вины не чувствовал. И с сумасшедшим удовольствием зверя метался меж двух несуществующих огней, посланных ему тбилисским солнцем.

Дорога до школы была короткой. Это отнюдь не радовало Зураба. В дни домашних дрязг ему хотелось погибнуть в тяжёлом пути, вскрыв гнойник героизма. Он мечтал быть мучеником, но больше всего на свете боялся мучений, поэтому бился лишь с изобретённой проказой в своём воображении, не заботясь о последствиях.

Зураб шагом быстрым отмечал изрезанные метры, размахивая длинными руками; за ним бежали иллюзорные стаи рыжих собак. Он дерзко перебивал сам себя и бесконечно варил какую-то россыпь слов, не давая голове-колоколу покоя. Что-то звенело и взвизгивало, большим языком шаркая по бордюрам. И крохотные сущности ангельские, кривясь и икая, следовали за Зурабом, обещая новое и тесное. А Зураб мял и тянул диалог, позволяя себе страдать — пред ним появлялась спящая Натела, жаждущая розни.

— Тебе от меня тошно, вот и уходишь.

— Какая бессмыслица! Меня ждёт школа, Натела.

— Может подождать чуть дольше.

— Не может.

— Может!

— Разве ты не понимаешь? Я хочу со всей честностью выполнять свою работу. Школу поливать. И всё! Ничего больше.

— Школу поливать?

— Да, чтобы она изредка цвела.

— Садовник! Но зачем из дома выходишь так рано?

— Я…

— Ага!

— Что?

— Ну? Зачем?

— Боюсь опоздать.

— Опоздать, значит?

— Разумеется.

— Так ли страшно опоздать?

— Страшнее некуда.

— Хорошо. Тогда ответь мне на один вопрос, Зура.

— С удовольствием.

— Сколько раз ты заходил к Дато перед работой?