Семь незнакомых слов

2.02. Севдалин

К девяти утра всё было кончено — и с поступлением в институт, и с карьерой артиста — без надежды на продолжение. Я прошёл километров восемь, когда правый туфель слегка начал натирать ногу. Дело могло закончиться хромотой, и, хотя прослушивание вряд ли могло состояться уже сегодня, лучше было не рисковать. Часы показывали полшестого утра.

К обеду вместо прежнего безумного плана появился новый — ещё более дерзкий. Причиной его возникновения стал троллейбус «А», совершающий свой первый рейс по внутренней стороне Садового кольца, никуда не сворачивая. Он застал меня на остановке, где я присел на отдых, раздумывая идти ли дальше, или для выражения своего уважения Москве пока достаточно? И при виде приближающегося троллейбуса, сошёлся на внутреннем компромиссе: оставшуюся половину пока можно и проехать.

В этот ранний час в салоне ехал всего один пассажир — темноволосый парень в джинсах, белой футболке и голубой рубашке с закатанными по локоть рукавами. Парень оказался соавтором нового плана — о чём догадаться, пока действовал театральный план, было невозможно. Пока же я обратил внимание на его наряд: рубашка полностью расстёгнута и свободно свисает ниже пояса. В нашем городе такой вид сочли бы слишком небрежным для появления в общественном месте, даже неряшливым. Но на парне всё смотрелось стильно и раскованно. Мой собственный серый костюм вдруг показался слишком чопорным.

Когда я вошёл через средние двери, парень — он занимал возвышенное место над задним колесом — приветственно поднял руку. Между нами было метра три. Я поднял руку в ответ. Со скучающим любопытством — будто всё вокруг было для него и в новинку, и не слишком интересно — мой визави оглядывался по сторонам: смотрел то в одно окно, то в другое, то на потолок, а иногда на меня.

— Сто лет не ездил в троллейбусе, — пояснил он зачем-то.

Я понимающе кивнул.

— Куда-нибудь торопишься? — спросил парень минуту спустя.

— В общем-то, нет.

— Тогда надо выпить кофе. Ты как?

Предложение прозвучало естественно и дружелюбно, словно мы с ним давние приятели, и походило на неожиданное приключение. И всё же оно было странным. Несколько секунд я колебался и подумал о деньгах, лежащих во внутреннем кармане пиджака: если окажется, что передо мной жулик, который захочет завести меня в дебри переулков, где у него, возможно, водятся дружки, главное — не соглашаться и никуда не сходить с Садового кольца. И не поворачиваться к незнакомцу спиной.

— Можно. А где?

Он пожал плечами:

— Найдём.

Мы высадились на ближайшей остановке и — слева Садовое кольцо, справа дома — пошли вперёд по ходу движения троллейбуса, который вскоре скрылся из глаз.

— Чего не спится? — не оборачиваясь ко мне, поинтересовался парень.

— Я только два часа, как приехал.

— Супер. А я — вчера днём.

— А тебе чего не спится?

— Смена часовых поясов.

Мы прошли метров двести, изредка обмениваясь малозначащими фразами — в основном, они сводились к тому, что найти кофе в такую рань непросто даже в центре Москвы. По пути попался ресторан: внутри помещения горел свет, но даже с улицы можно было понять, что это место не для всех — помпезные хрустальные люстры и общее ощущение фешенебельности.

— Здесь очень дорого, — предостерёг я спутника.

— Не парься, — спокойно произнёс он, — я — сын миллионера.

Сообщив эту интересную информацию, незнакомец внезапно жизнерадостно рассмеялся, словно ему и самому было невдомёк, как с ним такой сюрприз мог случиться — но вот же случился, и это классно.

Я, конечно, знал, что где-то рядом уже существуют миллионеры, и не сомневался в наличии у них детей. Но пока они мне ни разу не попадались — ни сами миллионеры, ни их сыновья. Кое-что в новом знакомом — в его необычной манере поведения — становилось понятней. Правда, пока я не мог сказать, что именно, и постарался сделать вид, будто меня услышанное впечатлило, но не слишком.

Приступ веселья закончился нелогично: отсмеявшись, парень на мгновение сморщился — как от болевого импульса. На его лице мелькнуло выражение озабоченности, даже некоторой мрачности, из чего можно было понять, что быть сыном миллионером не так легко и приятно, как кажется со стороны: на деле это — та ещё ноша.

Мы вошли внутрь. Справа от входа располагался бар, но сейчас в нём не было бармена. Одна из официанток сдирала со столов белые скатерти:

— Закрыто, — её голос звучал почти враждебно.

Словно не услышав, сын миллионера достал из джинсов бумажник, извлёк из него две купюры и положил их на стойку бара:

— Тридцать долларов — два кофе. Тебе с сахаром? — спросил он меня, по-видимому, нисколько не сомневаясь, что деньги на стойке окажут нужное воздействие.

— Без.

— Два кофе без сахара.

Официантка, подумав секунду-другую, крикнула кому-то в глубину помещения:

— Серёж, Серёж, сделай два кофе!

Из недр ресторана появился бармен — мужчина лет тридцати, в белой рубашке с бабочкой и красными от недосыпа глазами. Лёгким движением он смёл ладонью доллары и сварил нам кофе.

Мы вышли покурить на улицу. Садовое кольцо всё сильнее наполнялось машинами — до плотного потока ещё было далеко, но шум транспорта уже сливался в единый гул. Кофе оказался вкусным — намного насыщенней и глубже, чем купленный на вокзале, — его хотелось пить, не торопясь, смакуя каждый глоток.

Здесь, на улице, за чашкой кофе, мы и познакомились: парня из троллейбуса звали Севдалин. Я решил проявить осведомлённость:

— Болгарское имя.

Он удивлённо повернул голову в мою сторону и даже слегка отстранился:

— Первый раз вижу, чтобы не спрашивали: «Что ещё за Севдалин? А что — есть такое имя? С какой стати — Севдалин?»

— У нас в детском саду был Севдалин, — объяснил я. — Как раз болгарин. Потом в параллельном классе учился.

— А-а, — новый знакомый кивнул. — У меня мать — наполовину болгарка. В честь деда назвали — на войне пропал. Каждый раз объяснять — влом. Иногда говорю: «Сева» — и всё.

— Никогда не встречал других Севдалинов?

— Ни разу, прикинь? Не знаю, как здесь, а за Уралом, кроме меня, их вроде бы нет.

— Ты с Урала?

— Можно и так сказать…

Он родился на Дальнем Востоке, несколько лет жил в Сибири, а потом переехал в Свердловск / Екатеринбург — его отца-железнодорожника два раза переводили по службе.

— Здорово! — оценил я.

Биография Севдалина чем-то напоминала мой сценарий идеальной жизни — с периодами, окрашенными в цвета разных местоположений, и я только поинтересовался: в каком из городов ему больше нравилось жить?

— С чего ты взял, что мне там нравилось?

— Как это? — удивился я. — Я вот свой город люблю: там родители, друзья — много чего!

— Повезло. А я всегда радовался, когда уезжал.

Внезапно я ощутил прилив гордости за то, что у меня есть целый мир, который мне дорог, а у Севдалина, хоть он и сын миллионера, такого мира, как выясняется, нет.

— А что там не так?

— Всё, — произнёс Сева после недолгой паузы и уточнил: — Для меня всё не так.

Его раздражал климат с долгой зимой, трамваи и автобусы с заиндевевшими окнами, вид домов и улиц, вся советская действительность, друзья, с которыми приходилось ходить драться «школа на школу» и «район на район», иногда даже анекдоты. Среди всего этого он чувствовал себя инородным телом, попавшим сюда по недоразумению, а на самом деле его место — не там.