Семь незнакомых слов

Я собирался записаться на прослушивание сразу в четыре вуза, включая ВГИК (хотя попасть в число киноактёров, представлялось наименее вероятным), а значит у меня — целых четыре попытки. Вдобавок я подготовил «козырь в рукаве»: затёртую многими исполнениями «Стрекозу и муравья» я собирался прочесть на французском языке — в первичном варианте Лафонтена, у которого Крылов и позаимствовал сюжет для своей басни. А если попросят спеть, у меня есть несколько песенок из репертуара Ива Монтана. По моим расчётам, такой нетривиальный ход позволит выделиться в общем потоке и задержаться в памяти членов экзаменационной комиссии, как «парень, читавший на французском».

Уязвимым местом пока виделось чтение прозаического отрывка — дома перед зеркалом я раз двадцать прочёл его наизусть и ни разу не сбился (монолог старого изобретателя, которому перестали приходить новые идеи), и всё равно не был уверен, что в нужный момент от волнения не забуду какую-нибудь фразу и не запнусь. Лёжа на верхней полке купе, я мысленно повторял его — то грустно усмехаясь, то приходя в ярость, то изображая светлую ностальгическую улыбку.

Поезд шёл в обход боевых действий. Они уже год, как прекратились, но маршрут пока не вернулся к исходному положению. В дороге возникли запланированные препятствия из реалий новой жизни. На станциях, где раньше поезда, если и останавливались, то лишь на минуту-другую, теперь возникли пункты пограничного и таможенного досмотра — остановка на них растягивалась минут на сорок, а то и на час. Позже я к ним привык, а пока глядел во все глаза, чтобы ничего не пропустить. Теперь мне полагалось смотреть на мир, как на театр, где все играют какую-то роль, и прохождение досмотра предстало актом из абсурдистской пьесы. На постсоветском пространстве всё ещё действовали паспорта с гербом СССР на обложке; какой смысл их проверять, когда они что по одну сторону границы, что по другую — одинаковые, оставалось загадкой. Но стражи границ, в которых легко угадывались вчерашние механизаторы и животноводы, перелистывали страницы документов со всей доступной им серьёзностью — словно так здесь испокон веку повелось. Между тем они выполняли работу, в которой ещё совсем недавно не было никакой нужды, и с театральной точки зрения явно переигрывали.

Из-за всех задержек поезд прибывал на конечную станцию вместо предусмотренных старым расписанием девяти вечера в три ночи. Под крышей дебаркадера, в свете синих фонарей, казалось — за пределами вокзала лежит кромешная тьма. Я вручил чемодан сонному приёмщику в камере хранения, купил в почти пустом буфете стакан кофе и вышел на улицу. Здесь оказалось намного светлей, чем я предполагал: солнце ещё не показывалось, но ночи уже не было, — в сером прозрачном сумраке легко различались жилые дома, стоящие на возвышении противоположного берега Москвы-реки. Один из них — жёлтый, построенный полукругом — я запомнил ещё с прошлой поездки и теперь отметил, как давнего знакомого.

Теперь мне предстояло — чтобы заложить традицию и придать своему поступку подобие символичности — произнести заранее заготовленные слова. Желательно примерно с того же места, где когда-то по приезду останавливались мы вдвоём с дедом. Не забыв, разумеется, почтительно склонить голову.

— Ну, здравствуй, Москва Даниловна!..

Ничего особенного после этой фразы произойти не должно было, но почему-то произошло. В тот момент, когда я предстал перед Москвой, так сказать, лицом к лицу, кураж последних двух недель внезапно стал испаряться и улетучиваться — на удивление быстро, с почти физической осязаемостью, словно кто-то откачивал его из меня невидимым насосом. А взамен — вливал неуверенность.

«Когда вероятность успеха высока, потерпеть неудачу намного обиднее, чем при мизерных шансах», — соображение, несмотря на всю очевидность, выплыло только сейчас и поразило меня.

До чего просто, оказывается, попасть в лузеры — нужно всего-то выбрать вполне реальную цель и не достичь её! Одно дело, когда претендентов — тысячи. Тогда неудачу и неудачей-то не назовёшь — просто небольшое огорчение от того, что высоко парящая мечта так и не опустилась на твоё плечо. Другое — когда тебе нужно оказаться лучше немногих. Цель похожа на особо крупный и сочный абрикос — до него уже почти можно дотянуться, и остаётся каких-нибудь пять-десять сантиметров, когда ветка под тобой ломается, и ты летишь вниз, ударяясь и царапаясь (в детстве со мной такое однажды произошло). В этом случае на тебе явно лежит печать отверженности, и вероятность оказаться в их числе — я ощутил это с полной отчётливостью — сейчас у меня высока, как никогда.

От неприятного хода мыслей можно было просто отмахнуться или выставить контраргумент: «Что с того? Тем решительней надо действовать!» Но внезапно я понял, что дело не в приёмных комиссиях: они — лишь частность. Дело в Москве в целом. В этом огромном мегаполисе я — чужак, никто меня здесь не ждёт, никто не рад, и иллюзия, что этот город — уже немного мой, потому что отсюда родом мой дед, и здесь учился мой отец, иллюзия и есть.

Я закурил, отпил кофе и, перейдя небольшую площадь перед вокзалом, остановился у гранитного парапета, ограждающего от падения в Москву-реку. Внизу, над тёмной водной поверхностью, плыла рваная дымка. Я смотрел то на реку, то дальше — на спящие (за исключением нескольких светящихся окон) жилые дома, и ожидаемо сравнивал попытку стать профессиональным актёром с прыжком в воду — отсюда оба действия выглядели одинаково отчаянными.

Но я недооценивал всё безумие тайного плана — оно простиралось дальше, чем можно было предположить, и дарило идеи, которыми нельзя делиться вслух, если не хочешь прослыть чокнутым. Минут через десять кофе был допит, выкурено две сигареты, и найден выход из глубины сомнения — иррациональный, отчасти мистический, даже бредовый. И при том — пока единственно возможный.

До открытия метро оставалось три часа, а до появления в институте — по меньшей мере пять. Спасительная идея предписывала до наступления судьбоносного момента обойти Садовое кольцо — в знак уважения к городу, от которого я ждал многого и потому готов был внести предварительную плату за будущие удачи прямо сейчас. Километр-два до Кольца и ещё шестнадцать километров — не мало, но и не так-то много. Как-никак у меня имелся опыт школьных турпоходов, с рюкзаком за плечами, а тут нужно идти налегке, и если никуда не спешить (а куда мне спешить?), иногда присаживаться отдохнуть, то не очень и устанешь.

Часть меня, всё ещё уцелевшая для рационализма, сильно иронизировала над предстоящим пешим жертвоприношением условному духу Москвы, — иронизировала без аргументов и доводов, а только несколько раз промелькнувшей в голове фразой: «Ну, ты даёшь!» Но и она, впрочем, соглашалась, что надо как-то убить ближайшие несколько часов — раз уж выспался в поезде.

Смятый кофейный стаканчик отправился в ближайшую урну. Ранее утро обдавало лицо лёгкой прохладой. Я ещё раз оглянулся на здание вокзала и с решительным ощущением «будь что будет» зашагал к Садовому кольцу. По проезжей части изредка проносились автомобили. До полноценного рассвета оставалось не меньше часа. Я снова — как и несколько лет назад — ощутил себя разведчиком, изучающим малознакомую местность, и почувствовал, как заполняюсь тревожной радостью и предчувствием счастья.

Всё ещё только начиналось.

[1] Стихотворение Надежды Зориной.