Семь незнакомых слов

14. Год с Вероникой

Перестройка перевалила за середину. После снятия табу с запретных тем коммунистическая идея начала ветшать. Никто и ранее особо не верил в возможность построения коммунизма — хотя бы потому, что никто толком не объяснил, каким он будет в повседневности, а картинка «приходишь в магазин и берёшь, что хочешь и сколько хочешь» виделась слишком фантастичной. Но в целом считалось, что наш экономический строй — правильный и справедливый. Теперь, когда со всей очевидностью выяснилось, насколько лучше живут люди в западных странах, становилось понятно: что-то пошло не так.

Место коммунистической идеи начали занимать другие — уже необязательные для всех и воспринимаемые, скорей, как новые увлечения. Почему-то тогда мало кто задумывался, что разные идеи разводят людей в разные стороны.

По телевизору стали показывать экстрасенсов — они лечили людей на расстоянии (говорили, что кому-то становилось только хуже, но это не афишировалось), энергетически заряжали воду, которую надо было предварительно набрать из-под крана, чтобы потом принимать её для хорошего самочувствия, и вообще творили чудеса из области, которую официальная наука то ли не признавала, то ли считала малоизученной. Вместе с экстрасенсами возник интерес к астрологии и древним магическим практикам — в некоторых газетах стали печатать гороскопы, а в разделе частных объявлений — предложения о гадании и приворотах.

Неожиданно возродился интерес и к религии — её больше не называли опиумом для народа и перестали препятствовать посещению культовых учреждений. Однажды к нам домой зашёл дядя Аркадий — его макушку прикрывала небольшая матерчатая нашлёпка. Я спросил: что это у вас на голове? «Лысину прячу», — отшутился дядя Аркадий. «У вас же нет лысины!» — удивился я. «Для того и ношу, — невозмутимо отвечал он, хлопая меня по плечу, — чтобы не появилась». Позже отец объяснил: дядя Аркадий начал ходить в синагогу, там так положено, а нашлёпка называется кипа. «А для чего она? — поинтересовался я. — Какой в ней смысл?» Отец пожал плечами: тема деликатная, он не лезет в неё с праздным любопытством.

Зато сам он пришёл в восторг, купив по дороге с работы Евангелие — репринт с издания 1912 года, ещё с дореволюционной орфографией, с двумя параллельными текстами, на старославянском и на русском.

— Представляете, — делился отец со мной и мамой, показывая синюю книгу с золотым тиснением на обложке, — в обычном газетном киоске! Год-два назад — не достать, а тут так свободно! Глазам не поверил, когда увидел!

— А зачем тебе? — с долей скепсиса уточнила мама. — Ты же не верующий!

— Как «зачем»? — заволновался он. — Ты, правда, не понимаешь? Это же такой памятник письменной культуры! Образованный человек, тем более лингвист, просто обязан знать!

— Тогда, почему его запрещали? — спросил я.

— Что говорить, много хамского было, — вздохнул отец. — Кому, спрашивается, храмы мешали? Ведь там фрески, иконы — памятники изобразительного искусства. Наши предки с ними века жили! Зачем же их взрывать? А если не взрывать, то склады какие-нибудь устраивать? Не бережём своего наследия!

Маму новые веяния из телевизора тоже не обошли стороной: советским телезрителям стали доступны бразильские сериалы. Раньше никому не приходило в голову, что любовные страсти можно гонять по кругу в разных вариациях на протяжении ста и более серий. Оказалось, очень даже можно, и на многих чередование разделённых и неразделённых чувств, тайных влюблённостей и коварных измен действует заразительно. Мама делал вид, что интересуется переживаниями бразильских героинь не всерьёз, как бы изучая новое культурное явление, и чуть ли не смеха ради. Что не мешало ей после просмотра очередной серии живо обсуждать сюжетные перипетии по телефону с подругами, которые (так уж счастливо совпало) испытывали к бразильским сериалам аналогичный культурно-исследовательский интерес.

Кого достижения Перестройки не радовали ни в каком виде, так это профессора Трубадурцева. Скептическое отношение к происходящему сменилось в нём на раздражительное, даже желчное. При нём лучше было не произносить само слово «Перестройка», а также те, что могли о ней напоминать: модное, часто употребляемое «плюрализм» и, казалось бы, безобидные «прожектор» и «прораб» — из-за новостной телепрограммы «Прожектор Перестройки» и выражения «прорабы Перестройки», которым гордо обозначали видных перестроечных деятелей.

— Скажи мне, дорогой историк, — сказал он мне на одной из наших прогулок в начале сентября, — сталинских репрессий уже пятьдесят лет как нет, а с ними всё борются и борются. Ты можешь мне это объяснить? Они там все «Дона Кихота» начитались? Никак не могут с ветряными мельницами навоеваться — так я должен понимать? Или как-то по-другому?

— Просто не хотят, чтобы тридцать седьмой год повторился, — привёл я расхожий аргумент. — Ну, то есть не сам год, а репрессии — наверное, для этого…

Мой голос звучал миролюбиво — мне хотелось показать, что и в «борьбе с мельницами» есть рациональное зерно, пусть и не такое большое, как, возможно, хотелось бы профессору.

Но вскоре я пожалел о том, что не промолчал.

— «Повторился»?! — возмущённо поразился дед. — Да как он может повториться? Как, я спрашиваю? Вы теперь, даже если очень захотите, повторить не сможете — руки у вас коротки! Кто извлёк главный урок из тех событий? Нынешние горлопаны? Как бы не так! Чекисты! Это же их руками зачистку проводили, а не вашими! И теперешние хорошо помнят, чем для предшественников дело кончилось. Дурных больше нет! Дураки с чекистскими шевронами на расстрельных полигонах давно истлели! Теперешние ни за какие коврижки на такое не согласятся — сколько ты им ни приказывай! Как этого можно не понимать? Так с чем же вы тогда боретесь, если повторение массовых репрессий невозможно?

Я пожал плечами: мне казалось, всё идёт небезупречно, но, в целом, правильно, за исключением небольших перегибов вроде роста национализма, которые можно исправить, когда начнутся экономические успехи.

— А я скажу тебе, — дед в негодовании затряс бородкой, — да скажу! Сталин — это не только репрессии. Отнюдь! Уж мне-то не рассказывайте — о семиотике представление имею! Очень, знаешь ли, полезная наука для оценки политиков — знаки изучает. Если мы хотим напротив имени Сталина поставить знак «репрессии», то рядом должны стоять и другие — «индустриализация», «агропромышленный комплекс», «Победа в войне», «дисциплина и порядок». Вот по ним и бьют, а вовсе не по репрессиям! Нельзя ударить по одному, не задев другого. Выстрели в печень — мозги и почки тоже отомрут: по-другому не бывает!

— А зачем это им? — я снова пожал плечами. — Бороться с индустриализацией и порядком?

— Вот и мне хотелось бы знать: зачем? — эмоционально подхватил профессор так, будто тут была и моя вина. — Это же абсурдно!

Впрочем, у деда имелось объяснение, почему всё идёт так, как идёт. Что ж такое, сетовал он, третий раз застаю восторженное время! Первый раз, ещё мальцом, в начале 1920-х, когда горячие головы предлагали разрушить старые фабрики и заводы, а заодно и железные дороги — на том, основании, что они построены в результате эксплуатации рабочих, а надо бы возвести новые — уже свободным трудом. Второй раз — при хрущёвской «оттепели», когда в уже оправившейся от войны стране разразился голод. И вот снова на арене истории — те же восторженные вредители! Только теперь им наши предприятия кажутся неэффективными — опять хотят всё ломать!

— Откуда они только берутся, дорогой историк?..