Семь незнакомых слов

Говорить ей всё же пришлось. Шумский, узнав, что Клава учится в знаменитом Литературном институте, пришёл в возбуждение. Так мы с отцом узнали, что Вася когда-то очень хотел туда поступить, но посчитал, что его шансы невелики. Моя память подсказывала иное: на момент окончания школы Шум-1 никакой Москвой не грезил, уезжать из родного города и не помышлял, и причиной тому была наша рыжая одноклассница. Теперь, когда мои друзья готовились к первому в нашем классе разводу, у Васи, судя по всему, родилась новая мечта. Он расспрашивал Клавдию, принимают ли в московский вуз на бесплатное обучение граждан СНГ, когда нужно присылать работы на творческий конкурс и прочие детали.

Отец тоже заинтересовался Клавиным институтом, но со своей колокольни: кто из лингвистов в нём преподаёт? Названные фамилии ему ничего сказали, в чём он не без сожаления признался. О том, что моя девушка происходит из семьи лингвистов, мы решили не говорить. Ещё когда шли от машины, Клава привела довод: я долго скрывал свою таинственную личность, теперь и ей хотелось бы сохранить немного инкогнито.

— Ну, и как вы познакомились? — за столом Вася свойским тоном потребовал подробностей: дескать, выкладывайте.

— Случайно, — быстро проговорил я. — Ничего интересного.

Сообщница не поддержала обозначенную линию и нарисовала интригующую картину: однажды она увидела, как я смело вступил в дискуссию с признанным учёным авторитетом, и с тех пор стала моей поклонницей.

— Это с кем же? — недоверчиво взглянув на меня, уточнил Шумский.

— С мемориальной доской, — сухо сообщил я. — Я был… слегка пьян.

Вася понимающе протянул: «А-а», но моё «слегка» вызвало у Подруги короткий смешок. Она бросила в меня озорной взгляд и попросила:

— Гений, передайте, пожалуйста, салат.

Шум снова захлопал глазами: с какой стати она называет меня гением?

— Есть причина.

— Какая? — всё ещё находясь в ступоре, спросил он.

В ответ она склонила голову набок и улыбнулась с добрым укором — ей бы не хотелось раскрывать эту деликатную тайну.

— А-а, ну ладно, — Вася смотрел на меня так, будто узнал, что я инопланетянин. И тут до него дошло кое-что ещё: — А почему ты Ярика называешь на «вы»? Или как?.. Мне тоже с тобой… с вами?..

— Всё нормально, — я успокаивающе похлопал друга по плечу. — Это наше личное. Ты можешь быть с нами на «ты».

Прилюдно называть человека гением, деловито добавила Клава, пробуя салат, и тут же ему «тыкать» — стилистически несовместимо. Выглядит, как демонстрация: смотрите, я на «ты» с гением! Поэтому или-или.

— Мать будет локти кусать! — по лицу отца расползалась блаженная улыбка.

Судя по всему, Клавдия пришлась ему очень по душе, и он уже предвкушает сцену, как будет делиться впечатлениями о ней с той, кому из-за всяких там парижей не повезло увидеть новую девушку сына собственными глазами.

Когда настал черёд чаепития, Шумский застенчиво предложил: может, почитаем стихи? Подразумевалось, что читать будет он, а мы только слушать, но все согласились. Вася кашлянул в кулак и начал декламировать, чаще бросая взгляд на Клавдию, чем на нас и отцом. Очевидно, ему хотелось произвести впечатление на московскую гостью. Вскоре я почувствовал неловкость: новые Васины стихи приобрели прямоту публицистичности и пафос изобличения. Тут было и про измену любимой женщины, и про неправедных правителей, и про мир, который превыше всего ценит материальные блага. Что особенно удручало: Шумский настроился виршей этак на тридцать. Положение спасла Клава. Дав прозвучать десятку стихотворений, она легонько хлопнула себя по лбу: «Совсем забыла!» и кинулась в прихожую к своей сумочке.

— Вот, — она протянула Васе стильную коробочку. — Это тебе. Небольшой подарок за стихи.

В коробочке лежала чернильная ручка «Паркер» с золотым пером — дорогущая вещь.

— Мне?! — не поверил поэт. — С чего вдруг? Откуда? Ты же меня не знала!

— Лично не знала, — спокойно возразила Клава, — а стихи Гений мне регулярно читает. Причём, только твои.

— Да ну! — Вася всё ещё отказывался верить и оглянулся на меня с изумлением. — И какие же?

— Гений помнит только одно — про Клашу и кашу.

— Машу, — машинально поправил автор.

— Он что-то такое упоминал, — кивнула моя девушка. — Но в его исполнении фигурирует исключительно Клаша. Даже не знаю, почему…

И отец, и Шумский сильно расстроились, что мы уходим так скоро — пробыв едва два часа.

— Вы им очень понравились, — сказал я на улице, в ожидании вызванного такси.

— Они мне тоже, — отозвалась сообщница. — Сразу видно: хорошие люди.

Шумский напомнил ей некоторых однокурсников, а вот моего отца она представляла совсем другим.

— Каким? — тут же спросил я.

Клава тихо засмеялась: более похожим на её папу.

Для концовки эссе был выбран фрагмент о молчании — с небольшим добавлением: «На этом и нам уместно замолчать». Концепция последней ночи логично требовала полного исключения слов. Разумеется, не до самого утра — хотя бы в течение первого часа.

Но нас и на час не хватило. На небольшом пятачке перед входом в отель я выкурил одну за другой две сигареты и поднялся на третий этаж. Свет в номере не горел — после света в коридоре, казалось, он погрузился в полную темень. Наощупь я отыскал дверь санузла и проник внутрь. Принял душ, почистил зубы.

На этот раз всё было предельно просто: весь наряд Клео составляла кружевная ночная сорочка — в такой жена встречает мужа в спальне. Никаких свечей — только включённая на столе лампа. Она подсвечивала сзади фигуру партнёрши по Спектаклю — под тонкой сиреневой тканью сорочки отчётливо проступал контур тела. Я протянул бумажный квадратик с последней буквой «Я» и неожиданно получил такой же в ответ. Текст на нём был в два раза длинней, чем на моём: «Ты».

Первой обет молчания нарушила Клео. В постели я слышал новые звуки — томительные постанывания. Когда она перевернулась на живот, я поцеловал её спину, и по всему её телу пробежала дрожь.

— Я стала тобой, — произнесла она отстранённым голосом. — Вот как это бывает…

До утра мы совершили ещё три подхода. Я сделал особый упор на предварительных ласках, четвёртый раз получился довольно долгим, но вновь достичь успеха уже не удалось.

— Жаль, — сказал я, обнимая засыпающий калачик. И добавил извиняющимся тоном: — Я тоже очень этого хотел. Я, правда, старался.

Сонным голосом она пробормотала, что иногда я бываю глупым-глупым.

— Почему?

— Спектакль был не зря.

Двусмысленный ответ. Радоваться ли тому, что «не зря»? Уязвлённо ли дуться, что без этого оргазма Спектакль в глазах партнёрши, оказывается, был бы непонятно чем? Раздумывая над этим, я пришёл к третьему варианту: уснул.

Нас разбудил стук горничной в дверь — пора было сдавать номер. Во время сборов сообщница вручила мне распечатанный экземпляр эссе. Пятьдесят одна страница. Не так-то много. По моим ощущениям, наши обсуждения и открытия заслуживали объёма раза в три большего.

— Да, кстати, — спросила Подруга, — надо вписать фамилии. Твоя, насколько понимаю, не Трубадурцев?

— Сказкин.

— Сказкин? — она хихикнула. — Вот умора: Сказкин!

— Не всем же быть Вагантовыми.

Вагантова — её творческий псевдоним, сообщила Клава, чтобы не терять такую хорошую фамилию прадедушки и бабушки. А в жизни она Смирнова — по папе.