Семь незнакомых слов

Внезапно сбоку налетел ветерок — из-за него глаза начали слезиться.

— Дорогой профессор, — произнёс я и шумно втянул носом воздух, — это я. Извините, давно не навещал. Дома у нас более-менее. Мама в командировке. Не знаю, говорила ли она вам: теперь она работает во французской фармацевтической фирме и делает успехи. Кажется, это слегка кружит ей голову. Будь вы живы, она бы держалась скромней: всё-таки вы были для неё главным авторитетом. Сейчас у них корпоративное мероприятие в Париже — её тоже пригласили. Папа этим расстроен. Он обещал свозить маму в Париж, когда делал ей предложение. Но у него не получилось — вы сами помните, в советское время с этим было трудно. И теперь она полетела туда без него. Думаю, ничего страшного: в понедельник мама вернётся, он успокоится, и всё пойдёт своим чередом. Папа, по-прежнему, в университете, возглавляет кафедру. Многие из тех, кого вы знали разъехались. Зарплаты там сейчас совсем небольшие, но главное папа при деле. А я наш университет бросил. В этом уже не было смысла. Теперь вы бы уже не могли называть меня «мой дорогой историк». Учусь в Москве на юриста. А, может, уже и не учусь — ещё не решил. Часто вспоминаю, как мы вдвоём гуляли по Москве. Сейчас я пришёл не один. Это — Клавдия, мой самый близкий друг. Она хочет передать вам привет от своей бабушки — Клавдии Алексеевны Вагантовой. Немного Вас удивлю: мы с Клавой написали эссе о языке. Кажется, получилась достойная работа. Мы рассматривали язык с помощью образов. Признаюсь: кое-что позаимствовали у Вас. Помните, Вы рассказывали о «Новом учении» академика Марра, а потом показали, что его схематичное изображение — точь-в-точь перевёрнутое древо языков? И сказали, что это будет наш с Вами секрет, о котором не знает никто? Думаю, Вы хотели использовать это открытие в своей монографии, но не успели. А для нас оно — отличный аргумент в защиту метода. Жаль, не могу показать наше эссе Вам. Наверное, с чем-то в нём Вы бы не согласились. Хотя, кто знает… Помните, Вы говорили: Марр считал «Новое учение» лингвистическим доказательством правоты марксизма? У нас с Клавой таких задач не было. Мы не собирались никому ничего доказывать. Просто старались смотреть на язык максимально не предвзято, и он сам всё объяснил и показал. Нам оставалось лишь принять увиденное — иначе зачем бы мы этим занимались? Я хочу сказать: определение Лаврентия Зизания «Язык — дар Божий» — вполне себе научное. К тому же оно предполагает бережное отношение к языку, как к огромной драгоценности. Вы же и сами говорили: язык — власть, потому что он — оружие и драгоценность… В общем, разговоров хватило бы не на один вечер. Мне Вас очень не хватает — иногда до тоски. Обещаю заходить чаще. Клавдия тоже хочет Вам кое-что сказать.

Пока я говорил, Подруга украдкой переводила взгляд с меня на портрет, словно рассчитывала уловить ответные реплики. Когда монолог иссяк, мы на миг встретились с ней глазами. Сообщница протянула руку так, будто хотела сказать мне что-то на ухо, втайне от профессора. Но когда я нагнулся, она только чмокнула меня в щёку. «Ну, вот, всё просто», — пробормотал я.

На аллее я снова закурил и прошёлся туда-сюда. Иногда поглядывал на Клавдию — красная куртка ярко просматривалась между деревьев и надгробий. Её общение с профессором наладилось: в какой-то момент она так разошлась, что даже начала жестикулировать — поначалу только свободной рукой, но потом и букетом.

На обратном пути к выходу не прозвучало ни слова. Клавдия держала меня под руку и только за воротами отпустила. Мы остановились.

— Надеюсь, вы не ждёте аплодисментов? — она смотрела на меня так, будто я оправдал её худшие опасения.

— В смысле?

— Срывание маски, сеанс саморазоблачения и всё такое — не ждёте?.. И правильно: бабушка ещё в первый раз сказала: «У него глаза и брови, как у Славы Трубадурцева». Я подумала: мало ли. Бабуле часто новые люди напоминают каких-то давних знакомых. Но потом вы пришли снова, и она сказала: очень, очень похож — и лицом, и наклоном головы. Тогда мы заключили пари: бабушка — «за», я — «против». Вы же понимаете — это условные позиции. Просто мы любим заключать пари — это часть нашего стиля. А на самом деле и я подозревала, и у бабули появлялись сомнения — хотя, чем дальше, тем меньше.

— Хотите сказать: вы с самого начала всё знали?

— Предполагали. Догадывались. Не исключали. Выбирайте любой вариант, — внезапно её глаза увлажнились. — Что вы за горе луковое? Неужели вы думали: мы ничего не поймём?..

— Вот оно как, — я чувствовал, как лицо горит огнём позора. — Получается, на кладбище вы меня потащили, чтобы вывести на чистую воду? И сочинили байку о покаянии?

Она категорически замотала синей шапочкой: ничего не «получается». Попросить прощения — изначальное намерение. Искреннее и неподдельное. Из импровизаций: она рассказала профессору, какой у него замечательный внук. Конечно, пришлось здорово приукрасить — одно сильно преувеличить, о другом премного умолчать. А как иначе? Когда хотят сказать приятное, так и поступают.

— Короче, подлизывались, — резюмировал я. — И эта девушка меня упрекала, что я подлизываюсь к её бабушке! А сама-то! Да мир ещё не видал такой подлизы!.. Кстати, вы что-то почувствовали? Дед вас простил? Я бы на его месте крепко подумал…

Надо всё осмыслить, проанализировать, ответила Клава. Уверенности у неё нет. По крайней мере, она поняла, почему у людей есть потребность на кладбище разговаривать с умершими.

Гостиничный номер на третьем этаже включал двуспальную кровать, стол, два свободных квадратных метра и санузел с душевой. Окно выходило во двор — на небольшую парковку и крыши прилегающих одноэтажных домов. Будь крыши черепичными, вид получился бы шикарным. Но они были, в основном, жестяные, покрытые облезающей коричневой краской разных оттенков, иногда с пятнами ржавчины, выдававшей непочтенную старость кровли, а кое-где и просто шиферные.

— Не самое-самое, — презентовал я. — Если что не так, примите вагон извинений.

— Всё нормально, Гений, — одобрила Подруга. — То, что нужно.

И всё же я сумел её страшно разочаровать. По дороге ко мне домой она утвердительно спросила: ведь я покажу ей телеграммы, которые отец дарил мне на дни рождения? Отрицательный ответ — при полном наборе уважительных причин и рациональных объяснений — её не устроил. После смерти деда, сказал я, мы забрали почти всю его библиотеку, пришлось сильно ужаться, и много разных бумаг разложить по коробкам. Часть коробок помещены на антресоли, другая часть хранится на лоджии. В какой из них лежат те самые телеграммы сейчас не возьмётся сказать никто. Остаток пути Клавино лицо обещало вот-вот заплакать, и, кажется, только страх размазать макияж удерживал его от слёз.

— Как же так! — продолжала твердить сообщница, даже когда я заруливал в родной двор. — Ну, как же так! Вы же знали!.. Вы прекрасно обо всём знали!.. Не могли поискать?..

Вскоре я увидел, что значит отменное воспитание: от автомобиля к подъезду со мной шла уже совсем другая девушка — полная достоинства и самообладания, готовая к гостевому визиту и прекрасно знающая, как вести себя на людях. Она всё ещё сердилась на меня, но уже настраивалась на предстоящую встречу.

Дома нас ждали накрытый в большой комнате стол и два принарядившихся человека. Отец выглядел максимально официально — в костюме, белой рубашке и галстуке. Вася предстал в образе верного правде жизни поэта — в джинсах и свитере (но это были новые джинсы и новый свитер). Клава с первых же секунд уловила точную интонацию общения — с минимальными расшаркиваниями начала знакомства, так, будто находится в доме не впервые. Она была светской и доброжелательной, держалась скромно и уверенно, оглядывалась по сторонам со спокойным любопытством и, прекрасно понимая, что является центром внимания, охотно уступала нить разговора, больше предпочитая слушать, чем говорить.