Страница 13 из 17
Глава 5
Глава 5
Тишина в доме стала моим союзником. Я научилась понимать ее оттенки: сосредоточенную, когда Макс работал в кабинете, умиротворенную, когда мы читали вместе в библиотеке, и тревожную, напряженную — в те дни, когда он внезапно исчезал.
Он всегда возвращался. Иногда — возбужденным и триумфальным, с тем самым блеском в глазах, который обещал золотые горы. Иногда — усталым до изнеможения, молчаливым, и тогда он просто держал меня за руку, будто черпая силы в самом моем присутствии.
А иногда — с новыми синяками.
Сначала я замирала от ужаса, глядя на свежие ссадины на его смуглых костяшках или фиолетовую тень под ребрами, мелькавшую, когда он снимал рубашку. Вопросы рвались наружу, жгли язык: «Кто?», «Почему?», «Больно?».
Но я сжимала зубы и заставляла себя молчать. Я видела, как он следит за мной в эти моменты, оценивающе, будто проверяя мою реакцию. Ищу слабину. Истерику. Ненужную жалость.
И я решила быть мудрее.
Я научилась встречать его у двери не испуганным взглядом, а теплым полотенцем и тазом с теплой водой, как делала это однажды его матери в детстве, когда он возвращался разбитым после драк. Не спрашивая ни о чем.
Я молча накладывала мазь на его ссадины, пальцы старались быть нежными, а взгляд — невозмутимым, будто перевязывала бумажный порез, а не следы чьей-то чужой жестокости. Или его.
Я готовила ему плотный ужин после таких «отлучек» и не лезла в душу, когда он замыкался в себе, уставившись в одну точку.
Это было не трусливое замалчивание. Это была моя стратегия. Моя форма силы. Я давала ему то, в чем он, возможно, нуждался больше всего — незыблемый тыл. Место, где не задают вопросов. Где принимают всего. Со всеми его тенями и синяками.
И он платил мне за это молчаливой, все более глубокой благодарностью. В его взгляде появлялось уважение. Он стал чаще советоваться со мной по пустякам — какой галстук надеть, что подать к ужину. Как будто я стала его союзницей. Его преданной хранительницей тайн.
Он не говорил «спасибо». Но однажды, когда я обрабатывала ему рассеченную бровь, он вдруг прикрыл мою руку своей ладонью и тихо сказал:
— Ты у меня сильная, Юленька. Я это ценю.
И в этих словах было больше признания, чем в десятках комплиментов о красоте. Он видел мою выдержку. И одобрял ее.
Я не знала, что творилось за стенами нашего дома. Не знала, кем он был на самом деле в те часы, когда пропадал. Но я поняла главное: в его мире выживает тот, кто не задает лишних вопросов. Кто демонстрирует преданность и стальные нервы.
Он стоял в дверном проеме, едва держась на ногах. Его рубашка была порвана у плеча, темное пятно расползалось по боку. Лицо… Боже, его лицо было почти неузнаваемым под слоем кровоподтеков и ссадин. Один глаз заплыл полностью, второй с трудом фокусировался на мне. Он дышал тяжело и прерывисто, опираясь о косяк двери.
Я вскочила с дивана, сердце упало в пятки. —Макс! Что… что случилось? — вырвалось у меня, голос сорвался на шепот.
Он лишь мотнул головой, и это движение явственно причинило ему боль. —Не важно, — выдохнул он хрипло, и его голос был плоским, холодным, как сталь. В нем не было ни боли, ни злости. Только пустота и крайняя усталость. — Пойдём в спальню.
Я не поняла. Не сразу. Мой мозг отказывался складывать эту картину — его избитое тело и это приглашение. —Что… — прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Он сделал шаг вперед, оторвавшись от опоры. Его движение было неуверенным, но полным невероятной, звериной целеустремленности. Он подошел ко мне так близко, что я почувствовала запах крови, пота и чего-то горького — может и адреналина.
— Пойдём в спальню, — повторил он, и на этот раз в его хрипом голосе прорвалось нетерпение, долго сдерживаемая ярость, обращенная не на меня, а на весь мир. — Я устал ждать, Юля.
Его единственный открытый глаз смотрел на меня с такой интригой, что стало трудно дышать. Он ждал не просто ответа. Он ждал подтверждения. Заключения нашей странной, ужасной сделки. Он пришел с войны — своей войны — за своим призом. За мной. За будущим, которое я должна была ему дать.
И я поняла, что это не просьба. Это — точка. Конец всем отсрочкам и сомнениям.
Он протянул руку. Не чтобы ударить. Чтобы вести. Его пальцы дрожали от перенапряжения.
Я посмотрела на его разбитое лицо. На его непоколебимую волю. На ту пропасть, в которую мне предстояло шагнуть.
И, затаив дыхание, я положила свою ладонь на его.
Не было страха. Был лишь ледяной, безоговорочный выбор.
— Хорошо, Макс, — тихо сказала я. — Пойдем.
И повела его сама, поддерживая под локоть, чувствуя, как напряжены его мускулы, как он почти падает от усталости, но не сдается. Мы шли по коридору — избитый воин и его добыча, добровольно ставшая союзницей.
Дверь в спальню закрылась за нами с тихим щелчком.
Его пальцы были нетерпеливыми, дрожащими от адреналина и усталости, но невероятно твердыми. Он не рвал одежду, но и не церемонился — пуговицы моей блузки разлетелись с тихим щелчком, упав на толстый ковер. Я замерла, сердце колотилось где-то в горле, смесь страха и какого-то дикого, запретного возбуждения сковывала движения.
— Макс… — попыталась я протестовать, но голос звучал слабо и неубедительно.
— Тихо, — прошептал он хрипло, его дыхание, пахшее кровью и дорогим коньяком, обожгло мою шею. — Я ждал слишком долго.
Его руки скользнули по моим плечам, сбрасывая ткань, ладони были шершавыми, исцарапанными. Он притянул меня к себе, и я почувствовала всю грубость его порванной рубашки, холод металла пряжки ремня, тепло его тела сквозь ткань. Он был весь — напряжение, боль и неукротимое желание.
Я боялась. Боялась его силы, его ярости, того, что сквозило в каждом его движении. Но когда его губы грубо прижались к моим, в них была не только властность, но и какая-то отчаянная, почти животная нужда. Он нуждался во мне. Не просто в женщине, а именно во мне. В моем тепле, моем принятии, моем теле.
И я… я поддалась.
Мое сопротивление растаяло, как воск под пламенем. Руки сами собой обвили его шею, пальцы вцепились в его влажные от пота волосы. Я ответила на его поцелуй, уже не думая ни о чем — ни о синяках, ни о его темных делах, ни о последствиях. Был только он — грубый, раненый, опасный и невероятно желанный в этот миг.
Он срывал с меня одежду, а я помогала ему, движения стали резкими, порывистыми. Его ладони скользили по моей коже, оставляя мурашки, сжимали бедра, притягивая меня ближе, стирая последние остатки дистанции.
Он был настойчив, почти жесток в своей страсти, но в каждом прикосновении читалась и нежность, тщательно скрываемая, прорывающаяся наружу вопреки ему самому. Он словно проверял меня на прочность, и я сдавала этот экзамен, отдаваясь ему целиком, без остатка.
Когда он вошел в меня, боль смешалась с наслаждением, и я закричала — тихо, подавленно, в его влажную от пота плечо. Он замер на мгновение, давая мне привыкнуть, его единственный открытый глаз вглядывался в мое лицо, ища подтверждения, одобрения.