Страница 12 из 17
Рома всегда унижал. Макс — возвеличивал. До небес. До статуса неприкосновенной собственности. Это было страшно. Это было… по-своему, потрясающе.
Я медленно соскользнула по стене на пол, не в силах стоять. Я сидела на холодном паркете, сжимая в руках тарелку с идеальными фруктами — символом его заботы, — а в ушах звучал его голос, полный холодной смерти для того, кто посмеет меня оскорбить.
Он не просто хотел ребенка. Он хотел меня. С какой-то безумной, всепоглощающей, пугающей силой. И эта мысль одновременно отвращала и притягивала, как пропасть.
Я была его. По его словам. Но что это значило? Быть его сокровищем? Его пленницей? Его главной ценностью?
И самый главный вопрос: могла ли я принять такую любовь? Такую… жестокую, собственническую, лишенную всяких сомнений? Или мне нужно было бежать от нее, пока эта любовь не поглотила меня с головой?
Но куда бежать? И главное — хватило бы у меня сил захотеть сбежать от человека, который впервые в моей жизни назвал меня самой прекрасной женщиной и был готов убить за меня?
Слова вырвались сами, прежде чем ум успел их обдумать. Подхваченная вихрем из страха, благодарности, щемящей надежды и того пьянящего чувства, что вызвали его услышанные слова, я сорвалась с места.
Я бросилась вниз по лестнице, не чувствуя под ногами ступеней. Сердце колотилось, вырываясь из груди. «Самая прекрасная женщина». «Я её люблю». Эти слова жгли изнутри, требуя действия, ответа, немедленного, пока не передумала, пока страх не вернулся.
— Макс! — мой крик эхом разнесся по огромному холлу. — Макс!
Он обернулся от стола в гостиной, где разбирал какие-то бумаги. На его лице застыло удивление, быстро сменившееся настороженностью. Он уже сделал шаг ко мне, вероятно, думая, что случилось что-то страшное.
Я подбежала к нему, запыхавшаяся, с развевающимися полами халата, и схватила его за руки. Его пальцы были твердыми и теплыми.
— Я согласна, Макс! — выпалила я, задыхаясь, глядя ему прямо в глаза, в этот все еще цветущий синяк, в разбитую губу. — Я тоже хочу от тебя ребенка! Я хочу твоего сына!
В воздухе повисла тишина. Казалось, даже огромный дом затаил дыхание. Генри, появившийся было в дверном проеме, бесшумно растворился.
Лицо Макса преобразилось. Сначала на нем читалось шоковое непонимание, затем — медленное, все затопляющее осознание. Суровые черты смягчились, а в глазах, тех самых, что могли метать молнии, вспыхнул такой интенсивный, такой обжигающий свет, что у меня перехватило дыхание.
Он не сказал ни слова. Он просто сжал мои руки в своих, с такой силой, что стало больно, но это была не боль, а подтверждение реальности происходящего. Потом он резко, почти грубо, притянул меня к себе и заключил в такие объятия, будто хотел сломать мне ребра и вобрать в себя. Я чувствовала каждый мускул его тела, каждое биение его сердца, совпадавшее с бешеным стуком моего.
— Юленька… — он прохрипел мне в волосы, и его голос срывался от нахлынувших чувств. — Моя хорошая. Моя умница.
Он отстранился, держа меня за плечи, и его взгляд был серьезным и пламенным одновременно. —Ты не пожалеешь. Клянусь. Я сделаю тебя самой счастливой женщиной на свете. Наш сын будет королем.
Затем он снова привлек меня к себе и поцеловал. Это был не нежный поцелуй, а жесткий, властный, полный животной страсти и безраздельной собственности. Поцелуй хозяина, получившего, наконец, вожделенную добычу. В нем было все — и благодарность, и обещание, и та самая пугающая, всепоглощающая сила, от которой кружилась голова.
Когда он отпустил меня, мир плыл. Я сделала это. Я перешагнула через страх. Я приняла его условия. Его мир. Его любовь.