Страница 8 из 120
Глава 3
Галантия
Наши дни, Тайдстоун
— В воду, — сказала мать, подталкивая меня, обнажённую, к купели. — Ты расскажешь мне, что всё это значит. Что с помолвкой с принцем Малиром?
Я вошла в тёплую воду, прижимая одну руку к груди, другую к паху, и, зашипев от жара, изобразила самым напыщенным тоном, на какой была способна:
— Эт-то… потому что он… лоооорд.
— Не смей дерзить, — оборвала она, поднимая с пола моё платье. — Ты расскажешь мне всё, Галантия. Что с союзом?
Это было наименьшей из моих забот сейчас, даже несмотря на то, что солдаты Тарадура стояли почти у наших границ.
— Ты белая Ворона?
Жест обиды — ладонь к груди и возмущённый вздох — был ответом сам по себе.
— Что со свадьбой?
— Мне наплевать на свадьбу! — крикнула я. — Кто я?!
— Твоему упрямству нет предела, — прошипела мать. — Это тебя среди этих… животных научили забывать остатки благородства и отрекаться от верности?
— Ах да, конечно. Желание понять, почему у меня проросли перья, — верх дерзости. Где была твоя верность, когда ты бросила меня в той деревне? Когда оставила меня на растерзание мужчине, которого отец когда-то хлестал плетью и пытал в шаге от моей постели?
— Ты скажешь немедленно, если снова потерпела неудачу, поставив войну к нашему порогу.
— Потерпела неудачу? — Язвительный смех. Эта мысль оказалась для неё куда ближе, чем возможность предательства. — Я ничего не скажу, пока не узнаю, кто я.
— Не усложняй всё зря, — отрезала она. — Твоя жизнь так же на кону, как и наша.
— Ах, правда? Потому что если война придёт к нашему порогу, у меня есть крылья, чтобы унестись отсюда прочь. — Я ещё не знала, как превратиться, но это не могло быть слишком сложно — ведь однажды уже случилось. — А что насчёт тебя, мать? Как кареты обычно справляются со скоростью чёрного облака Ворон, преследующих их?
Она смотрела на меня долгие секунды, сжимая зубы так, что, казалось, вот-вот их сломает, а потом придвинула деревянную табуретку от перегородки и опустилась на неё, положив платье на колени.
— Я не знаю, кто ты.
Вот и ответы…
Я опустилась в воду глубже, и вместе со мной погружалась и надежда хоть что-то узнать.
— Ты должна знать, как я оказалась в колыбели дома Брисденов.
— Хорошо… — Она сложила руки на теневую ткань, пальцами нервно теребя чёрное переплетение, взгляд тонул в его глубине. — Той весной я проснулась, решив, что воды отошли ночью. Но то была кровь, — её голос едва заметно дрогнул. — Восемь часов длились роды. Сын. Мой красивый, крепкий, светловолосый сын. Совершенный. И… мёртвый. — Она часто заморгала. — Это было после того, как король Оманиэль похитил невесту короля Барата.
Ложь. Но мне была нужна моя правда.
— Продолжай.
— Когда меня выдали за моего господина-мужа, я думала, что удел знатной женщины — рожать ему детей, — сказала она. — Настоящий удел оказался в том, чтобы не рожать вовсе. Я знала: если он вернётся и увидит ещё одну маленькую свежую могилу на фоне надвигающейся войны между людьми и воронами, он отринет меня, а то и хуже. Но тогда я узнала о младенце, что двумя днями ранее родился у одной из кухонных помощниц, ухаживавших за садами. Здоровый, румяный, с кремово-светлыми волосами, как у матери.
Горло сжалось. Это означало, что моя настоящая мать была белой Вороной, прятавшейся — и работавшей — в доме Брисденов.
— Я.
Она кивнула.
— Девочка, да. Но живая. И тогда я предложила служанке золото — больше, чем она увидела бы за всю жизнь, если отдаст тебя мне. В одну ночь, когда я распустила всех, кто видел моего мёртвого сына, твоя мать пришла тайно. Она ушла с мешочком золота, оставив ребёнка в колыбели.
Я так сильно тебя люблю.
Голос Ароса отозвался эхом в голове. Лорд дома Батана, суженый Лорн, сказал в конюшнях Дипмарша, что видел, как моя настоящая мать произносила мне эти слова, когда я была младенцем. Но как? Если она отдала меня? Почему все так легко от меня отказывались? Как она могла любить — и при этом обменять меня на кошель монет, словно я была буханкой хлеба?
— Мой супруг, конечно, был не вполне доволен девочкой, но это дало ему надежду на мальчика, — сказала мать — леди Брисден, и на её губах появилась странная гримаса: слабая улыбка. — Я была счастлива. После стольких лет, стольких могил у меня наконец был ребёнок. Я… пыталась кормить тебя грудью, но молоко уже высохло.
Она моргнула ещё раз, и тут же раздался всхлип, исказивший улыбку. Она опустила руку на край купели, будто боялась упасть в обморок, если не удержится.
— О, Галантия, ты так отчаянно кричала от голода, каждый пронзительный визг напоминал мне, что ты не мой ребёнок. И что я… я не настоящая мать. Никогда ею не буду, как бы ни старалась. А я старалась, Галантия, правда старалась. Часами совала тебе в рот тряпки, вымоченные в молоке, держала тебя, качала, пела тебе, но ты всё равно… не переставала плакать.
Я смотрела, как слеза скатилась по тонким морщинкам под её глазами. Видение столь неожиданное, столь чуждое её обычно безэмоциональному лицу, что в животе у меня разверзлась яма. Я слышала боль в её словах — сердечную рану оттого, что она хотела любить ребёнка, но была отвергнута.
Горло сжалось, когда я подняла руку — и ещё сильнее, когда я потянулась к материнской ладони. Всю жизнь я жила под гнётом чувства нелюбви и отверженности, а горькая правда оказалась в том, что я сама — не ведая того, младенцем — первой оттолкнула её. Пронзила её сердце острей лезвия, прежде чем смогла упрекнуть её в том же. Она ведь хотела любить меня, не так ли? И, может быть, даже любила — пусть всего лишь один день.
Но как только моя рука легла на её, она отдёрнула её и вновь вцепилась в ткань, последний судорожный всхлип уступил место очередной гримасе презрения.
— А когда я уговаривала тебя, умоляла замолчать, вдруг… вокруг тебя появилось белое пёрышко. Оно облепило твою колыбель, чепчик, шерстяное одеяло, в которое ты была завернута. Ты корчилась, рот искривился в нечто… чудовищное. И тогда я поняла, кто ты. — Её холодный взгляд поднялся на меня, но именно верхняя губа, скривившаяся от отвращения, выжала новую каплю крови из моего и без того истерзанного сердца. — Что ты.
Её отвращение, столь яркое и не прикрытое, вывернуло мне желудок, и во рту появился горький вкус.
— Я была ребёнком, потом девочкой, теперь женщиной — и все три не жаждали ничего больше, чем тёплого взгляда, доброго слова, нежного прикосновения от тебя. Как ты можешь быть столь бессердечной?
Она подняла глаза, пронзив меня взглядом.
— Похорони тринадцать детей, Галантия. Сделай это — и тогда посмотри, что останется от твоего сердца.
Тринадцать детей.
Тринадцать.
Это число заставило дрожь пробежать по моей спине, и я подтянула к груди распаренные ноги, чтобы согреться.
— Где моя мать-ворона?
— Та… предательница покинула Тайдстоун на следующий день после того, как отдала тебя мне. Кто твой отец — я не знаю. — Она рылась в складках моего сброшенного платья, пока не потянула за поясок и не достала мешочек, что дал мне капитан Аскер. — О твоём рождении уже объявили, твое здоровье похвалили врачи. Лорд Брисден был в пути в Тайдстоун, полон нетерпения увидеть своего первого ребёнка, прожившего не только больше нескольких часов, но и дней. У меня не было иного выбора, кроме как оставить тебя. Рису наняли и велели держать тебя у груди безотлучно.