Страница 7 из 120
— Живее, — приказала им Жана. Когда те ушли, она поманила меня. — Ах, как вы дрожите, госпожа. Надо снять это платье. — Её пальцы быстро распустили шнуровку, но с трудом отдирали с меня чёрную тень-ткань, пропитанную влагой и застывшую в ледяной корке. — Проклятые боги, что за странный шёлк… Будто… — Она осеклась, рвано присев в реверанс при скрипе двери. — Госпожа.
Холод в комнате сгустился мгновенно, даже молодой огонь у очага задрожал. Всё из-за матери, чья изогнутая бровь застыла, будто высеченная из льда.
— Это ты.
Голос её был лишён тепла, но у меня уже не оставалось сил чувствовать боль от этого осуждения. Сердце и так было изранено, разбито в кровь.
— Простите, что разочаровала… но да, м-мать, я в-вернулась домой.
— Это больше не твой дом. Ты должна быть в Дипмарше, готовиться к отъезду в Тайдстоун к свадьбе, которая должна спасти будущее всего нашего рода. — Бледно-зелёная, отороченная мехом ткань качнулась в такт её гневным шагам. Три — и она уже стояла вплотную передо мной. Серебро в её волосах было убрано изящной шпилькой — в резком контрасте к грубой складке верхней губы. — Что ты наделала?
Её обвинение впилось в грудь ледяным клинком, и даже пламя в очаге не могло согреть сердце, что с каждой новой болью расползалось трещинами в рёбра. Как же я устала от этого презрения, от вечного разочарования!
— Что я сделала? Я? — Я с трудом сдерживала стук зубов, рванула за ткань тени и обнажила шрам на груди. — Я проливала кровь и терпела боль ради будущего всего нашего рода, а ты бросила меня в руки самой ненавистной твари, что бродит по этой земле! Скажи мне, что сделал ему отец, чтобы взрастить в нём такую злобу? А заодно — что сделала ты?
Лицо матери напряглось, её холодный взгляд упал на мой шрам, а губы вытянулись в тонкую, беспощадную линию. Знала ли она? Знала ли она, кто я?
— Вон! — крик матери заставил Жану вздрогнуть и поспешить прочь, но её глаза продолжали цепляться за мой шрам — жёсткие, непреклонные. — Никого не впускай сюда. Никого, слышишь!? — Когда дверь тяжело захлопнулась на замок, мать подняла свои тонкие пальцы. Но вместо того чтобы коснуться моего шрама, они зацепились за что-то в платье. — Сними это с себя.
Я опустила взгляд на её пальцы — они вытянули из-под тени-ткани кремовое перо. Сердце моё провалилось, чем выше она его поднимала между нами. И лишь затем, отвернувшись, мать позволила перу упасть в огонь камина.
Пламя пожрало его с оглушающим шипением — таким же, как вспышка ярости, взметнувшаяся в моей груди.
— Ты знала, — прошептала я, ловя её взгляд, ощущая, как жар во мне сталкивается с холодом её синих глаз. — Ты всегда знала, кто я.
— Никто не должен находить твои перья, какими бы безобидными они ни казались, — она рвала ткань, позволяя ей упасть у моих ног. — Если кто-нибудь узнает — мы обе мертвы.